Книги Алена Роб-Грийе мало кто читает ("редкая птица долетит до середины…"), зато его имя знают все (по части саморекламы он даст сто очков вперед и Пригову, и Вик. Ерофееву). Великий путаник и гениальный провокатор, он вошел  в историю литературы  как изобретатель и пропагандист литературного бренда с претенциозным названием "новый роман". Несъедобный литературный продукт, выращенный полвека назад в оранжерее французского поставангарда, nouveau roman сначала привлек внимание публики как казус, затем был разрекламирован набиравшими силу теоретиками-струкдуралистами и на некоторое время стал модным лакомством для снобов.

Литературная мода успела несколько раз смениться, и детище Роб-Грийе сотоварищи, казалось бы, давно стало "достояньем доцентов", пищей, годной разве что для диссертантов и коллекционеров литературных  курьезов. Ан нет! За год до своего восьмидесятилетия динозавр французской словесности решил напомнить о своем существовании и разродился очередной  нетленкой, которая была  моментально признана, заверяет рекламная аннотация на обложке, "одной из величайших книг последних десятилетий", "основополагающим текстом литературы XXI века".

Правда, ежели отнестись к творению Роб-Грийе без благоговейного восторга, с каким у  нас принято воспринимать импортные изделия, придется  признать: в новейшем  романе "нового романиста" не слишком много нового. "Повторение" (2001) — это клон давних роб-гриешных опусов, прежде всего "Ластиков" (1953) и "Проекта революции в Нью-Йорке" (1972). Рецепт известен: обесцвечиваем персонажей до полной неразличимости и растворяем в сюжетно-композиционной каше, где уже перемешаны романное прошлое и настоящее, галлюцинации и "реальные события"; сдабриваем выхолощенными архетипами античной мифологии, присыпаем мелко наструганными мотивами детектива, порноромана или других  образчиков массового чтива — и на сковородку. Не забудем и старый добрый trompe l'œil, и фирменный "шозизм" (дотошные квазигеометрические описания поверхностей предметов, которыми писатель может мучить читателя на протяжении многих страниц), и назойливые реминисценции из Кафки, и пресловутую "нулевую степень письма". Естественно, при этом — полный "отказ от истории, от фабулы, от психологических мотиваций и от наделенности предметов значением", как завещал вождь и учитель товарищ Барт.

Впрочем, при большом желании некое подобие фабулы из "Повторения" можно выцедить: агент французской спецслужбы Анри Робен направляется с секретной, хотя и нелепой миссией в послевоенный Берлин; его задача — наблюдать за убийством, которое запланировано в советском районе города; успешно справившись с "заданием", герой  под чужим именем бежит в американский сектор Берлина;  там  он попадает в странный магазин игрушек, который оказывается подпольным борделем для педофилов.

Дальше — бесконечные наплывы воспоминаний и наркотических видений (главного героя? или того, под чьим именем он скрывается?), вторжения неизвестного доселе рассказчика №2, в своих  кинботовских примечаниях опровергающего отчет рассказчика №1; беспорядочные блуждания по лабиринтам разрушенного города, серия новых убийств...

Сюжетные линии, переплетаясь и противореча друг другу, опутывают и персонажей, окончательно теряющих свою идентичность, и беднягу читателя. Изъеденное кавернами повествование, дробясь на эпизоды и мизансцены, осыпается в шизофренический бред, бессмысленный и беспощадный. Беспощадный и по отношению к читателю (который чувствует себя, словно лабораторная мышь, посаженная под стеклянный колокол,  откуда выкачали воздух), и по отношению к героям, особенно героиням: как и в большинстве "новых романов" Роб-Грийе, в "Повторении" ручьями льется кровь и чуть ли не в каждой главе со знанием дела живописуются садистские истязания юных красавиц — "сцены жестокого изнасилования с помощью утыканных шипами фаллосов, крики боли, исторгнутые из них каленым железом и клещами, их бьющую алым фонтаном кровь, поступательную экстракцию их нежных девичьих прелестей и, наконец, продолжительные конвульсии и судороги, побегавшие волнами по их истерзанным телам…"

Не буду лицемерить: мне нисколько не жаль несчастных жертв старческого садизма. Персонажи, населяющие выморочный мирок "Повторения", — это блеклые фантомы, взаимозаменяемые клоны и двойники, которые, погибая в одном эпизоде, с  легкостью  воскресают в следующем, — все они настолько эфемерны и невыразительны, что не могут (и не должны!) вызывать ни  сострадания, ни любви, ни хоть какого-либо интереса.

Не представляет особого интереса и сам роман, похожий больше на типовой  недоскреб брежневской эпохи, чем  на грандиозную вавилонскую башню: ни тебе сюжетного драйва, ни формальной новизны, ни свежих идей… Если он и будет кое-как держаться, то только благодаря громкому имени автора, в который раз предложившего нам сыграть в скучную игру без правил и шансов на выигрыш.

Ex Libris НГ. 2005. 18 августа. С.4