И. М. Кобозева
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ 
АНАЛИЗА ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЕТАФОРЫ
Феномен метафоры изучается со времен Аристотеля, но, кажется, последнее слово о ней не будет сказано никогда. Не так давно, благодаря Лакоффу и Джонсону, выдвинувшим когнитивную теорию метафоры [Lakoff, Johnson 1980], лингвистическое сообщество с радостным удивлением мольеровского Журдена осознало, что все мы, а не только художники слова, “говорим метафорами”, и даже “живем” ими, воспринимая мир сквозь призму метафорических моделей и соответственно действуя в нем. В результате появилось огромное количество описательных работ, выявляющих и регистрирующих метафорические модели, используемые в обыденной жизни, науке, политике, искусстве, в том числе специальные словари метафор и электронные базы данных. На этом фоне с новой силой зазвучали старые и появились новые вопросы: каковы границы понятия “метафора”, какова процедура идентификации метафоры в дискурсе, как измерить степень стертости метафоры и где та черта, перейдя которую метафора умирает; имеют ли грамматические метафоры тот же потенциал воздействия, что и лексические; как быть со ступенчатостью и альтернативностью метафорической деривации, как проверить “руководящую и направляющую роль” метафоры в мышлении? Свои ответы на эти вопросы давали маститые философы, логики и филологи — и лингвисты, и литературоведы. Спектр возможных подходов к анализу метафоры в рамках научных парадигм XX века хорошо отражает сборник [Теория метафоры 1990] под ред. Н. Д. Арутюновой и с ее же вступительной статьей, дающей не только критический обзор подходов, но и оригинальные ответы на острые вопросы теории метафоры. И все же, как только исследование метафорики переходит из плоскости теоретических построений, оперирующих небольшим количеством характерных примеров, в плоскость создания словаря метафор, по возможности полно отражающего их функционирование в определенных типах дискурса, как на каждом шагу возникают конкретные вопросы, не имеющие готовых решений. Предлагаемые вниманию читателей соображения по некоторым из таких вопросов связаны с участием автора в проекте, предполагающем создание сравнительно-сопоставительной базы данных по политической метафоре в русской и немецкой печати, руководимом проф. Л. Цыбатовым (Инсбрукский университет), и в идейном отношении являющемся продолжением работы, начатой в Институте русского языка РАН А. Н. Барановым и Ю. Н. Карауловым, создавшими БД по русской политической метафоре периода перестройки, на основе которой были выпущены словари [Баранов, Караулов 1991; 1994]. 
Теоретической основой создаваемой базы служит когнитивная теория метафоры Лакоффа и Джонсона, рассматривающих метафору как способ осмысления сущности некоторого типа (относящейся к области-мишени) в терминах понятий, относящихся к сущностям другого, более простого, базового типа (относящимся к области-источнику). Как и в БД и словарях Баранова и Караулова область источника описывается сигнификативными дескрипторами — словами (или словосочетаниями), репрезентирующими понятия из самых разных семантических полей, а область цели - денотативными дескрипторами — выражениями, репрезентирующими политические и социальные феномены. Как сигнификативные, так и денотативные дескрипторы в принципе образуют конечные множества и должны быть организованы в тезаурусные иерархии, отражающие структуру соответствующих областей. Эти иерархии, могут служить отдельными входами в базу. Иерархии сигнификативных дескрипторов А. Н. Баранов называет метафорическими моделями. Образцы таких иерархий предложены в [Баранов, Караулов 1991; 1994], но они не носят окончательного характера и могут дополняться и пересматриваться в ходе расширения базы.
Каждая единица базы содержит шесть типов информации, помещаемой в соответствующие поля. Проиллюстрируем структуру отдельной единицы достаточно простым примером из той части БД, в создании которой автор принимает непосредственное участие — базы метафорических осмыслений Европы в Российской прессе последних лет.

1.	Поле METAPHOR
В это поле заносится метафорическое выражение в том виде, в каком оно встретилось в тексте (возможно, в измененной грамматической форме), вместе с минимальным контекстом, в котором проявляется его метафоричность (то есть фокус метафоры вместе со своей рамкой [Блэк 1990, 156]), напр.:
ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ЦЕМЕНТ
2.	Поле SIGNIF_DES
Содержит цепочку сингификативных дескрипторов, репрезентирующих концепт метафорического выражения в его буквальном понимании и место его в концептуальной иерархии — метафорической модели. В нашем случае понятие ‘цемента’ c его основной коннотацией ‘связующего вещества’ в качестве вида ‘строительного материала’ входит в метафорическую модель ‘строительство’:
цемент/ связующее вещество /строительный материал / строительство
3.	Поле DENO_DES
Заполняется цепочкой денотативных дескрипторов, репрезентирующих референт метафоры — сущность или явление, принадлежащее к определенной области политики или многочисленных смежных с ней областей общественной жизни. В нашем случае, как будет ясно из контекста, помещаемого в поле 4, это:
идея/идеология/европейская интеграция/ЕС
Соположение записей из 2 и 3 полей дает достаточно очевидную интерпретацию метафоры: некая общая идея должна сыграть в процессе интеграции Евросоюза такую же роль, какую цемент играет при строительстве здания: без такой идеи этот процесс либо вообще остановится, либо интеграция не будет достаточно прочной.
4.	Поле ЕXAMPLE
В данном поле приводится текстовый фрагмент из корпуса, достаточный для выявления сигнификативных и денотативных дескрипторов, иногда весьма пространный, но в нашем случае достаточно короткий:
Объединенная Европа в поисках идеологического цемента.
Страх перед войной больше не может служить основой для интеграции.
Остальные три поля фиксируют дату публикации текста, его источник и автора.
После этой по необходимости краткой характеристики создаваемого компьютерно-лингвистического ресурса, обратимся к нашей основной теме — общезначимым для лингвистического исследования политической метафоры семантическим проблемам, возникающим в процессе его создания, и обоснованию принимаемых по ним решений.
1. Что считать метафорой в политическом дискурсе?
Вопрос может показаться странным, если не учитывать, что объем понятия “метафора” варьирует от теории к теории, равно как и критерии метафоричности. При общем согласии в оценке типичных представителей этой разновидности тропов, в отношении периферийных явлений той же природы наблюдаются существенные разногласия (применительно к теории поэтических тропов эти разногласия рассматриваются, например в [Чернец 2001]). Рискнем высказать предположение, что единых критериев метафоричности для разных типов дискурса и не должно быть, поскольку в разных типах дискурса метафора выполняет разные функции. Поясню свою мысль с помощью метафоры (в одном из существующих — достаточно широком — понимании этого термина). Представим себе какой-нибудь полифункциональный тип объектов, например, кусок ткани. Из него можно сшить одежду, в него можно что-нибудь завернуть, можно использовать его для впитывания влаги, защиты от солнца и т.д. Тогда в  “оберточных” целях в один класс с тканью вполне могут попасть лист бумаги или фольги, но в “одежных” или “впитывающих” вряд ли; губка окажется своего рода тканью, если надо вытереть что-то насухо, но никому не придет в голову рассматривать губку в оберточной функции, и в этом аспекте она не имеет с тканью ничего общего. Метафора тоже полифункциональный объект, и те свойства типичных метафор, которые важны для одних целей могут быть менее существенны для других, а значит изменятся и наборы феноменов, которые могут быть функционально отождествлены с эталонной метафорой.
В поэтическом тексте главной функцией метафоры признается эстетическая (метафора как украшение речи) и активационная (метафора как средство активизации восприятия адресата), тогда как познавательная отходит на второй план. В научном дискурсе на первое место выходит познавательная, эвристическая функция метафоры, позволяющей осмыслить новый объект исследования, опираясь на знания о других типах объектов (ср. метафору химической валентности, использованную для объяснения различающихся по силе типов синтаксической связи, компьютерную метафору человеческого разума и т.п.). Важна для научного дискурса и аргументативная функция метафоры как средства убеждения в правильности (правдоподобности) выдвигаемых тезисов или постулатов (именно в этих целях мы только что ввели метафору полифункционального объекта). В политическом дискурсе метафора также выполняет и эвристическую функцию, служа средством осмысления постоянно меняюшейся политической реальности и формулирования новых политических программ, и функцию аргументативную, служа средством убеждения аудитории в правильности тех или иных политических взглядов. Есть у политической метафоры и функции, не характерные ни для поэтического, ни для научного дискурса. Благодаря своей фигуральности, небуквальности она выполняет прагматическую интерактивную функцию сглаживания наиболее опасных политических высказываний, затрагивающих спорные политические проблемы, минимизируя ответственность говорящего за возможную буквальную интерпретацию его слов адресатом. И наконец, поскольку метафора в политическом дискурсе (в отличие от поэтического) всегда апеллирует к фонду общих знаний, она тем самым создает у партнеров по коммуникации общую платформу, опираясь на которую субъект речи может более успешно вносить в сознание адресата необщепринятые мнения. Разумеется, и в газетных статьях о политике метафора может служить средством украшения и активизации внимания, но эти ее аспекты здесь не столь существенны и возникают, скорее, в качестве побочного эффекта.
Попробуем теперь определить границы метафоры в политическом дискурсе с учетом его функций. Начнем с оппозиции метафоры и сравнения. Большинство теоретиков сходятся на том, что метафора и сравнение имеют единую когнитивную основу — опрерацию сравнения, или уподобления, устанавливающую отношения сходства или аналогии между двумя сущностями. Конечно, разумно отличать тривиальные суждения о сходстве, заключенные в “буквальных” сравнениях (типа Бородавки похожи на болячки), от нетривиальных, уподобляющих в действительности совсем не похожие друг на друга сущности и создающих “фигуральные”, образные сравнения (ср. Бородавки похожи на афишные тумбы), как это делает Э. Ортони [Ортони 1990]. Только последние относят к тропам и только такие сравнения имеют в виду, говоря со времен Квинтиллиана о метафоре как сокращенном сравнении. В традиционной теории тропов к сравнениям относят выражения, в которых остается хотя бы минимальный формальный рефлекс операции сравнения (например, сравнительный союз), к метафорам — лишь такие, где он отсутствует и уподобление является имплицитным. Несомненно, что эти два вида тропов различаются не только формой, иначе говоря метафора и соответствующее ей сравнение не полностью синонимичны. В поэтике и риторике отличие метафоры от сравнения (имплицитность, и связанные с ней необязательность мотивации, синтетичность значения и лаконичность), справедливо признаются существенными, поскольку они сказываются на эстетических и “активизационных” качествах речи. В политическом же дискурсе на передний план выходят свойства, общие у метафоры с образным сравнением, сколь бы эксплицитным ни было последнее: “1) слияние образа и смысла; 2) контраст с тривиальной таксономией объектов; 3) категориальный сдвиг; 4) актуализация “случайных связей” [Арутюнова 1990, 20]. То, что в одном тексте сформулировано в виде метафоры, см. (1а), в другом может появиться в виде сравнения (1б) или перифраза (1в):
(1) а. Паровоз плана Маршалла потянул за собой в Европу инвестиции.
     б. Плана Маршалла, как паровоз, потянул за собой в Европу инвестиции.
     в. Возьмем план Маршалла. Этот паровоз, потянул за собой в Европу инвестиции.
Поэтому при отборе единиц в БД политической метафоры мы признаем метафорами, или, выражаясь более осмотрительно, метафороподобными выражениями все образные построения, имеющие в качестве когнитивной основы уподобление объектов, относящихся к разным областям онтологии, или типам. Мы предпочитаем говорить об областях онтологии, или типах, а не о классах тривиальной, или обыденной таксономии, поскольку под последними обычно понимаются тезаурусные классификации, моделирующие так называемую наивную картину мира, отражаемую в языке. В такой классификации боярин вполне может оказаться в одном классе, типе, категории с депутатом или членом правительства, а значит уподобление последних боярам, содержащееся в примере (2), оказывается лишенным главного признака метафоричности — утверждении тождества “далеких”, в действительности мало похожих друг на друга сущностей:
(2) Для значительной, к сожалению, части московских "ближних бояр" Европа,
да и весь мир представляются объектом дележа с американцами...  Для их чиновного
мировоззрения нестерпимо видеть, как их власть, еще недавно распространявшаяся на пол-Европы, сокращается, как шагреневая кожа, а недавние "холопы", пользуясь временным послаблением, задумали сбежать к ненавистному сопернику.
Однако для политической картины мира, или онтологии, когнитивное расстояние между боярами допетровской Руси и представителями власти в современной России достаточно велико, хотя бы в силу временной дистанции и различия политических систем, в рамках которых те и другие наделены властью. Этой историко-политической удаленностью объясняется явственно ощутимая фигуральность данного обозначения политического денотата, оправдывающая отнесение этой “вторичной номинации” к метафоре. Как и положено настоящей метафоре, она, взаимодействуя со своим подразумеваемым референтом, создает новое смысловое образование, в котором современным политикам оказываются приписанными свойства косности и своекорыстия — коннотации бояр, усвоенные большинством носителей языка со школьной скамьи. Как мы видим, в данном контексте реализуется и так называемое “метафорическое следствие” — появляется коррелят боярина — холоп, собирающийся сбежать — метафорическое же обозначение властей бывших стран социалистического лагеря, стремящихся вступить в политические структуры Запада (ненавистного соперника) — НАТО и Евросоюз. Аргументативная функция данной метафоры достаточно очевидна — предлагая увидеть “ближних бояр” в современных политиках, которые пытаются противодействовать упомянутым политическим тенденциям, убедить читателя присоединиться к авторской отрицательной оценке их самих и их действий.
Если любые тропы, основанные на уподоблении (вплоть до отождествления) онтологически далеких друг от друга феноменов, в рамках политического дискурса целесообразно считать метафорами (в широком смысле), то этого нельзя сказать о тропах, основанных на отношении смежности (метонимии) или части-целого (синекдохи).
Когнитивная операция, происходящая при порождении и понимании метафоры, состоит во взаимодействии двух разных понятийных сфер (ментальных пространств, фреймов), благодаря чему метафоризуемая идея наделяется новыми представлениями и ассоциативными связями, обогащается. При метонимии, в которую мы, как это часто делается, включаем и синекдоху, когнитивная операция производится в пределах одной понятийной структуры [Лакофф 1988, 33], одного фрейма [Кобозева 1993, Baranov, Doborovolskij 1996], и по сути состоит в переносе наименования одного из его составных элементов на другой. Как и метафора, метонимия обычно делает высказывание более лаконичным и одновременно менее однозначным, но не дает никакого информационного приращения, никакого нового видения объекта речи, что является как раз самым важным свойством метафоры в политическом дискурсе. Однако при всем принципиальном различии этих двух типов тропов в политическом тексте не всегда легко удается отличить метонимию от одной из базовых метафор политического дискурса — метафоры персонификации. Этот вопрос заслуживает внимательного рассмотрения, если мы не хотим исказить показатели частотности разных метафорических моделей общественно-политической ситуации в Европе на основе сплошной выборки контекстов имени Европа из имеющегося корпуса.
2. 	Как отличить метафору персонификации от метонимии, когда речь идет о человеческих сообществах?
Метафора персонификации (олицетворения) в теории метафоры обычно характеризуется как базисная, лежащая в основе присущего человеку способа постижения окружающего мира (см. Mller 1888, 334, цит. по Теория метафоры 1990, с. 35, Блэк 1990, 155). С лингвистической точки зрения эта метафора проявляется в сочетании предикатов и модификаторов, обозначающих признаки человека, другим типам сущностей. Когда эти сущности — неодушевленные физические объекты или абстрактные идеи, категориальный сдвиг очевиден, и в таких случаях в наличии метафоры персонификации сомнений не возникает. Но в случае политического дискурса в сферу действия данной метафоры попадает главным образом тип сущностей, который можно назвать ‘человеческие сообщества’ — начиная от малочисленного пикета и кончая мировым сообществом. Обобщенная формулировка метафор этого типа — ОБЩЕСТВО ЕСТЬ ЛИЧНОСТЬ [Lakoff, Johnson 1980; Лакофф, Джонсон 1990, 400]. Метафора эта может выполнять и эвристическую функцию при выборе способа действия в той или иной политической ситуации, предлагая взглянуть на нее таким образом, как если бы ее участники — политические субъекты — были частными лицами, но часто она используется в демагогических аргументативных целях, поскольку целым народам и государствам имплицитно приписывает присущее отдельному человеку единство сознания, воли, целей, интересов и ценностей. 
При всей своей значимости это самая незаметная из метафор, ибо хотя русской грамматической системой человеческие сообщества трактуются как неодушевленные объекты, но семантически они представляют собой множества, состоящие из людей. По этой причине предикатные метафоры персонификации (а они составляют наиболее частотный формальный тип этой метафоры) не могут идентифицироваться просто на основании сочетания имени сообщества с предикатом, обозначающим свойства, состояния и действия отдельного человека. Для удобства отсылки назовем такие предикаты “частными”. Буквальность, метонимичность или метафоричность сочетания имени общества с частным предикатом зависит от того, к какому более узкому семантическому типу относятся эти имя и предикат. Рассмотрим возможные случаи на примере находящегося в центре нашего интереса имени Европа.
Прямым значением этого имени, по-видимому, следует считать континент, простирающийся от Атлантики до Урала, — понятие географическое (далее —‘Европа-Гео”’). Однако в политическом дискурсе это имя гораздо чаще выступает в значении, метонимически связанном с ‘ЕвропаГео”’, обозначая те или иные политические образования, находящихся на территории Европы (‘Европа-Полит’). В зависимости от контекста это может быть либо множество всех государств, хотя бы часть которых, как в случае России, находится на данной територии (‘Европа-Полн’), либо Западная Европа (‘Европа-Зап’), либо ЕС (‘ЕС’). Все три значения — ‘Европа-Полн’, ‘Европа-Зап’, ‘ЕС’ — связанные отношениями синекдохи, принадлежат к категории ‘общество’, и именно к ним в принципе применима метафора ОБЩЕСТВО ЕСТЬ ЛИЧНОСТЬ. Вопрос в том, в каких случаях это действительно имеет место. Всегда ли наличие частного предиката при имени Европа в значении ‘Европа-Полит’ содержит метафору персонификации?
Есть частные предикаты, приписывание которых обществу, означает только то, что все его члены каждый по отдельности или все вместе имеют это свойство, находятся в этом состоянии, совершают это действие ср.:
(3) Профессорско-преподавательский состав факультета прошел переаттестацию. 
(4) Организация приняла решение не участвовать в выборах. 
В таких случаях не происходит и не ощущается никакого уподобления общества отдельному лицу. При возможности дистрибутивной интерпретации субъектного аргумента такие высказывания, если и отличаются от соответствующих им высказываний c субъектом во множественном числе, то только значением референциального признака дистрибутивности/собирательности , ср. (3) и (5):
(5) 	Профессора и преподаватели факультета прошли переаттестацию.
В случае такого масштабного ‘общества’, как ‘Европа-Полит’ ситуацией, в которой могли бы принять участие все его члены, мог бы быть, например, референдум по какому-нибудь вопросу общеевропейской значимости или всеобщая вакцинация против какой-нибудь инфекции. На деле таких ситуаций практически не встречается. 
Рассмотрим более частый случай, описываемый с помощью сочетания имени сообщества с частным предикатом, иллюструемый примером (6):
(6) 	Организация купила участок земли на Черноморском побережье Кавказа.
Очевидно, что покупка осуществлялась не каждым из членов организации по отдельности или всеми вместе, а каким-то релевантным в данном контексте подмножеством ее членов, уполномоченным выполнять соответствующие действия. Таким образом здесь происходит метонимический сдвиг в семантике имени сообщества: вместо целого оно обозначает часть, обычно руководящую этим целым. Опять-таки, какого-либо уподобления общества частному лицу здесь не ощущается, метафора персонификации отсутствует. Подобных сочетаний метонимических употреблений Европы (и других имен сообществ — стран, международных организаций и т.п.) с частными предикатами в корпусе очень много, но мы ограничимся одним примером:
(7) 	Создается впечатление, что Америка и Европа всеми силами пытаются наладить отношения с новым человеком в Москве, подозревая, что смена власти неизбежна.
Конечно, всеми силами пытаться наладить отношения с новым человеком в Москве и подозревать что смена власти неизбежна — частные предикаты, поскольку субъектом подобного действия и ментального состояния вполне может быть отдельное лицо, однако здесь не возникает предикатной метафоры персонификации, поскольку то же самое можно сказать и о той группе лиц (о каждом по отдельности или всех вместе) в структурах власти США и государств Западной Европы, которые определяют внешнюю политику в отношении России. Эти группы просто метонимически обозначены как Америка и Европа, что позволяет автору кратко выразить свою мысль. Предикаты при этом дают прямое описание политических действий и их мотивов. Другое дело, когда распространение частного предиката на всех членов общества, обозначенного его термом, выглядит абсурдно, и при этом совершенно не ясно, какое же подмножество могло бы иметься в виду. Расссмотрим пример (8):
(8) Сейчас Европа увлечена помощью Боснии.
Его значением безусловно не может быть явно ложное утверждение о том, что все члены любого из трех сообществ ‘Европы-Полит’ поголовно увлечены помощью Боснии. В отличие от (7) не проходит и интерпретация типа ‘Релевантное подмножество лиц из Европы-Полит, в функции которого это входит, увлекается помощью Боснии’, потому что нет такого подмножества. Вот в таких случаях мы и имеем дело с метафорой персонификации. Если применить способ экспликации метафор, предложенный А. Вежбицкой [Вежбицкая 1990, 144-145], то смыслом (8) будет (8’):
(8’) ‘(Думаю о Европе) — можно сказать. что это не Европа, а человек, который увлечен помощью Боснии’
Аналогичным образом в примере (9):
(9) 	Однако на сегодняшний день планы расширения НАТО на Восток делают нереальной идею сближения Европы с Россией. Невозможно представить, чтобы Европа отказалась от США в пользу России.
отношения между США, ЕС и Россией персонифицированы и представлены как межличностные отношения: человек (Европа) оказывается перед выбором: если он встанет в спорном вопросе на сторону другого человека (России), то он испортит отношения с третьим человеком (США), а этого он допустить не может, и значит сближения между ним и вторым человеком не состоится.
Таким образом, метафору персонификации ОБЩЕСТВО ЕСТЬ ЛИЧНОСТЬ мы признаем лишь в тех случаях, когда не проходят ни буквальное, ни метонимическое осмысление сочетания частного предиката с термом, обозначающим ‘сообщество’. 
Семантических проверок на возможность метонимического осмысления можно не делать, когда при имени сообщества оказывается кванторное слово весь как в  примере (10):
(10) 	Москва и Россия рискуют остаться без авторитетной команды, с которой считается вся баскетбольная Европа.
Отсутствие персонификации Москвы и России в данном контексте ясно благодаря общему знанию, что ‘остаться без спортивной команды’ может лишь тот, кто ее имеет, а в нашей действительности это как правило ‘сообщества’ — спортивные общества, административно-территориальные единицы и государство в целом, а не отдельные лица, а диатетеический предикат рискуют показывает, что референтом этих имен являются не только оба сообщества в целом, которые могут остаться без команды, но и их ответственная за спорт часть, действия которой могут иметь столь нежелательный результат (это один из случаев сдвоенной референции см. Падучева 1986). А отсутствие персонификации Европы, несмотря на “психологический” частный предикат считаться с кем-либо свидетельствуется показателем квантификации весь, свободно допускающим в сфере своего действия несчетные имена (весь металл, вся правда), и имена сообществ (весь народ, вся семья), в том числе и образованные в результате метонимии (ср. Об этом знает весь город, вся Европа). Сочетаемость этого кванторного слова с именами счетных предметов сильно ограничена (ср. * Он принес/купил/разбил всю чашку), а когда возможна, вызывает семантический сдвиг от целостного восприятия предмета к его квантифицируемому аспекту (ср Он покрыл всю чашку (‘поверхность чашки’) краской). С именами же лиц в их прямом значении безударный квантор весь в препозиции вообще не сочетается (в постпозиции или эмфатической препозиции он может появляться в контексте ограниченного количества обычно метафорических по происхождению предикатов, ср. Он весь пылал, кипел, как-то сник и *Он весь работает/считает это правдой/умер. Таким образом квантор весь при имени Европа служит показателем того, что стоящий за именем концепт трактуется как ‘общество’, а не как личность, а определение баскетбольный, уточняет, какая часть ‘европейского сообщества’ имеется в виду). Нельзя при этом не заметить, что благодаря тому же квантору весь в (10) присутствует еще не упоминавшаяся нами риторическая “фигура переосмысления” — гипербола. Ясно, что под всей баскетбольной Европой не имеется в виду буквально все множество европейцев, имеющих то или иное отношение к баскетболу. Это преувеличение, осуществляемое в экспрессивных целях. 
Соотношение между гиперболой и метафорой — вопрос, который заслуживает того, чтобы остановиться на нем хотя бы кратко.
3. Какие гиперболы можно считать метафороподобными ?
По мнению А. Вежбицкой гипербола, метафора и сравнение, хотя и отличаются друг от друга семантически, но имеют и общую семантическую основу: ‘(А) — можно сказать, что это…В’ [Вежбицкая 1990, с. 142], где А соответствует высказываемому или подразумеваемому буквальному смыслу, а В — фигуральному, не соответствующему действительности. Главное отличие метафоры и от гиперболы и от сравнения по Вежбицкой — наличие в метафоре отрицания: ‘(А) — можно сказать, что это не А, а В’. В разделе 1 мы уже объяснили, почему при анализе политической метафорики мы считаем уместным рассмотрение образных сравнений как метафороподобных выражений: в них, как и в метафоре, между А и В устанавливается отношение сходства или аналогии, при том, что А и В принадлежат двум когнитивно далеким друг от друга областям. Теперь мы можем уточнить это метафорическое в своей основе понятие когнитивного расстояния между концептами. 
Естественно считать когнитивно далекими друг от друга такие два концепта, между которыми нет стандартных связей в базе знаний о мире (так называемых фоновых, или энциклопедических знаний, участвующих в процессах понимания текста на ЕЯ). Так, ни в знаниях об идеологии, ни в знаниях о строительстве, ни в какой-либо третьей области знаний мы не найдем такой когнитивной структуры (схемы, фрейма, сценария и т.п.), в которой бы одновременно присутствовали и ‘цемент’ и ‘идеология’. Это и позволяет расценить выражение типа идеологический цемент как метафору, а соответствующее сравнение, например, Идеология подобна цементу, как метафороподобное выражение. 
Что же касается гиперболы, то в указанном когнитивном отношении множество выражений, содержащих гиперболу, неоднородно. Рассмотрим сначала выражения, подобные примеру (10), напр., (11) или (12):
(11) 	Я тысячу раз говорила вам об этом.
(12) 	Ее муж настоящий Отелло.
Вряд ли кто-то станет спорить с тем, что эти выражения содержат гиперболу, то есть явно ложное преувеличение по сравнению с действительным положением дел, которое служит чисто экспрессивным целям и так и понимается адресатом. Можно согласиться с А. Вежбицкой в том, что в семантическую структуру таких выражений входит смысл ‘более, чем очень’ (‘Я более, чем очень много раз говорила вам об этом; можно сказать, что я говорила об этом тысячу раз.’; ‘Он более, чем очень ревнив; можно сказать, что он Отелло.’). Но переменные А и В из формул толкования соответствующих тропов представлены здесь концептами, которые в знаниях о мире стандартно связаны: ‘тысяча раз’ есть ‘очень много’ для типовой ситуации говорения кому-либо о чем-либо; ‘Отелло — герой трагедии Шекспира, который был чрезмерно ревнив’. Наличие таких стандартных связей между А и В исключает отнесение подобных гипербол к метафороподобным выражениям. По той же причине мы не согласны считать метафорами, или хотя бы метафороподобным выражениями примеры типа (13) или (14):
(13) 	У него от страха поджилки затряслись/мороз прошел по коже и т.п.
(14) 	Я умираю от голода.
Несомненно, в (13) и (14) представлены идиоматические способы выражения чрезвычайно высокой степени страха и голода соответственно. Но при этом в них и им подобных отсутствует главное когнитивное свойство метафоры, на котором и зиждется ее эвристическая функция, — в них нет соединения двух концептов, не связанных между собой в базе знаний о мире. Действительно, каузальная связь между интенсивностью страха и испытываемыми при этом соматическими ощущениями, частичной потерей контроля и т. п. явлениями, некоторые из которых могут проявляться в виде наблюдаемых симптомов (например, озноб, дрожание и т.п.), входит в знания об эмоциональных состояниях человека. Точно так же голод — одна из печально известных причин смерти. Именно поэтому высказывание (13) не содержит никакого нового взгляда на страх, а (14) — на чувство голода. Следствие и причина связаны метонимически, а не метафорически. Пример такой неметафоричной политической гиперболы представлен в (15):
(15) Но кто бы ни пришел к власти в Сербской Республике — он будет вынужден выполнять требования "архитекторов" Дейнтонских соглашений, иначе республика просто исчезнет с карты единой Боснии и Герцеговины.
Говоря республика исчезнет с карты, автор допускает преувеличение, желая подчеркнуть опасность нарушения властями Сербской Республики тех или иных пунктов международных соглашений. Исчезновение национально-государственного образования с карты — прямое следствие его исчезновения в мире политики, что, как правило, вызывается утратой им своей автономии (это — часть наших знаний о политике), а утрата автономии может рассматриваться как наивысшее зло для государственного образования. И хотя “картографическая” метафора используется в российском политическом дискурсе (например, приход к власти левых партий как изменение окраски страны на карте), (15) не имеет к ней никакого отношения, поскольку здесь задействован иной — метонимический — когнитивный механизм (выражение сверхвысокой степени какого-либо признака через указание на наступающие при такой его степени последствия).
В силу обоснованного в разделе 1 когнитивно-функционального подхода к метафоре, мы включаем в базу только такие гиперболы, в которых, как и в метафоре, присутствует если не отождествление, то уподобление двух когнитивно далеких (непосредственно не связанных) концептов, см., например, рекламную гиперболу (16) и политическую(17):
(16) Хургада — рай для любителей подводного плавания.
(17) …жители Азербайджана, не имея возможности обратиться в Конституционный суд своего государства, вскоре смогут на законном основании забросать жалобами суд Совета Европы. Как вполне резонно предположил один из лидеров демократической партии Азербайджана: "Я боюсь, что Европа утонет в потоке этих жалоб"
В (16) населенный пункт уподоблен раю (правда, не для всех), в результате чего на него переносятся общеизвестные положительные коннотации рая. В (17) гипотетическое поступление в суд Совета Европы многочисленных жалоб из Азербайджана представлено как стихийное бедствие со свойственными этой концептуальной области взаимосвязями понятиями ‘стихии’, ‘неуправляемости’, ‘жертвы’, ‘случайности’, ‘прогнозирования’, ‘спасения’ и т. п. В обоих случаях возможности трактовки денотативной ситуации расширяются, чего нет при метонимической связи понятий.

4. Имеет ли граммема женского рода в имени “Европа” метафорическую функцию?
В данном разделе мы обратимся к вопросу, поставленному в докладе [Cienki 2000]: могут ли грамматические категории, функционировать как когнитивно активные метафоры? В частности, может ли грамматический род имен существительных рассматриваться как средство метафоризации выражаемых ими понятий? В качестве доказательства того, что в русском языке граммемы рода мужского и женского рода имен неодушевленных могут обыгрываться как метафоры, сообщающие признаки пола соответствующему денотату и тем самым одновременно олицетворяющими (персонифицирующими) его, А. Ченки привел лермонтовские строки:
(18)	Ночевала тучка золотая
На груди утеса великана. (М. Ю. Лермонтов)
Трудно оспаривать тот факт, что по прочтении даже хотя бы только этих двух строк мы легко представляем себе тучку, как юное (из-за уменьшительно-ласкательного суффикса) существо женского пола, а утес как мужчину. Это значит, что мертвая, застывшая в граммемах рода изначальная метафора может быть оживлена, разморожена. Вместе с тем очевидно, что для такого оживления совершенно необходима контекстная поддержка. В (18) это персонифицирующий тучку предикат ночевать, персонифицирующее утес обозначение его части — грудь и поддерживающая признаки пола, этимологически заложенные в граммемах мужского и женского рода, предикация ночевать на груди, активирующая сцену “Мужчина и женщина спят вместе”. В данном случае применен главный способ оживления метафоры — эксплицитное указание в тексте следствий из нее. Так, например, упоминание о груди утеса реализует одно из следствий метафоры “утес — человек” ( о языковых способах оживления метафор см. Баранов 1994). 
Применительно к задаче построения базы данных о метафорических осмыслениях Европы данный вопрос конкретизируется: переносится ли признак пола на денотат Европы при метафоре персонификации? Иными словами, всегда ли при осмыслении любого из сообществ, скрывающихся под именем Европа, как личности эта личность —— женщина? 
Метафорическое представление Европы как женщины в явном виде зафиксировано в русскоязычном политическом дискурсе в виде устойчивого выражения старушка Европа, довольно часто встречающееся в нашем корпусе. Но значит ли это, что при приписывании Европе любых персонифицирующих предикатов она мыслится как женщина, а не как человек вообще? Естественно считать, что это происходит только в ситуации оживления данной граматической метафоры, а это, как мы уже сказали, происходит только в случае поддержки признака “женского пола” в ближайшем контексте имени. Так, в одном из контекстов корпуса упоминается о перформансе, который устроил в Берлине некто Кулик. Назвав свой перформанс "Я люблю Европу, а она меня нет"…автор оного оживил метафору ЕВРОПА — ЭТО ЖЕНЩИНА через прямое упоминание типового сценария неразделенной любви. В примере (19):
(19) Ни гордая Европа, ни традиционная Азия, ни девственная Африка не смогли сопротивляться миллиардам, вложенным в два этих транзисторно-компьютерных "терминатора" с наклейкой Made in U.S.A.
признак пола Европы активируется перечислением ее в одном ряду с девственной Африкой и поддерживается предикатом сопротивляться, реализующим одно из следствий метафоры, а именно следствие, связанное с одним из культурных стереотипов поведения гордой женщины.

Мы остановились лишь на нескольких из целого ряда семантических проблем создания базы данных по метафоре в политическом дискурсе. Надеемся, нам удалось показать, что получить объективную картину состава используемых метафорических моделей и оценить степень их продуктивности можно только на основе предварительной выработки критериев метафоричности с учетом функций метафоры в данном типе дискурса и с использованием всего арсенала средств семантического анализа, включая не только когнитивно-семантическую теорию концептуальной метафоры, но и теорию референции, и типологию имплицитной информаци, и теорию дискурса.

Литература
Апресян В. Ю, Апресян Ю. Д. Метафоры в семантическом представлении эмоций // ВЯ № 3, 1993.
Арутюнова Н. Д. Метафора и дискурс // Теория метафоры. Под ред. Н. Д. Арутюновой. М., 1990.
Баранов А.Н. Воскрешение метафоры // Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Словарь русских политических метафор. М., 1994.
Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Русская политическая метафора (материалы к словарю). М., 1991.
Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Словарь русских политических метафор. М., 1994.
Блэк М. Метафора // Теория метафоры. Под ред. Н. Д. Арутюновой. М., 1990.
Вежбицкая А. Сравнение — градация — метафора // Теория метафоры. Под ред. Н. Д. Арутюновой. М., 1990.
Всеволодова М. В. Теория функционально-коммуникативного синтаксиса. М., 2000.
Добровольский Д. О. Образная составляющая в семантике идиом // ВЯ, № 1, 1996.
Кобозева И. М. Мысль и идея на фоне субкатегоризации ментальных имен // Логический анализ языка. Ментальные действия. М., 1993.
Лакофф Дж. Мышление в зеркале классификаторов // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XXIII. М., 1988.
Ортони Э. Роль сходства в уподоблении и метафоре // Теория метафоры. Под ред. Н. Д. Арутюновой. М., 1990.
Теория метафоры. Под ред. Н. Д. Арутюновой. М., 1990.
Туровский В. В. Как, похож, напоминать, творительный сравнения: толкования для группы квазисинонимов // Референция и проблемы текстообразования.
Чернец Л. В. К теории поэтических тропов // Вестник МГУю Филология. № 2, 2000.
Baranov A.N., Dobrovol'skij D.O. Cognitive modeling of actual meaning in the field of phraseology // Journal of pragmatics, 25, 1996.
Chilton P., Ilyin M. Metaphor in political discourse : the case of the ‘common European house’ // Discourse and society. Vol. 4(1). London, 1993.
Cienki A. What counts as metaphor? Challenges that Slavic data present for conceptual metaphor theory. // First annual conference of the Slavic Cognitive Linguistics Assosiation, preprint, Univ. of North Carolina, Chapel Hill, 2000.
Kobozeva I. M., Parshin P. B. An analysis of selected language categories in US and Soviet national security discourse: have linguists anything to say? // Security discourse in cold war era. New school for social research Working paper N 180, 1993.
Lakoff G., Johnson M. Metaphors We Live By. - Chicago, 1980.