электронная почта:

пароль:


Марина Леонтьевна Ремнёва. «МЫ БЫЛИ РОМАНТИКАМИ И ЛЮБИЛИ ЧИТАТЬ»

Марина Леонтьевна Ремнёва

«МЫ БЫЛИ РОМАНТИКАМИ
И ЛЮБИЛИ ЧИТАТЬ»

Марина Леонтьевна Ремнёва уже более тринадцати лет является деканом филологического факультета МГУ, который она вместе с другими авторами этой книги закончила в 1958 г. Марина Ремнёва — первая женщина-декан за всю историю Московского университета. Именно она предложила подготовить и издать студенческие воспоминания своих однокурсников и сделала все возможное и невозможное, чтобы книга вышла в свет.

— Почему возникла эта идея? Зачем возвращаться к давно пережитому и забытому? Кому интересно будет читать эту книгу, кроме самих авторов, их друзей и родственников?

— Это уже не первая книга, посвященная истории нашего филологического факультета. Когда мы задумали самую первую — лет 12 назад — было, конечно, немало сомнений. Но книги наши имеют успех, их читают, раскупают. Людям всегда интересно знать, что было раньше, до них. Известно ведь, что, не поняв и не узнав истории, не разберешься и в сегодняшнем дне. Однако эта книга — особая. Те, что издавались раньше, рассказывали в основном о проблемах науки, о становлении научных школ, истории кафедр. А здесь мы задумали рассказ о живых людях, о том, какими они были и какими стали, как складывались их судьбы. Нам было интересно все — мелкие бытовые детали: в каких платьях ходили наши девочки, чем кормили в общежитских столовых, кто с кем дружил, влюблялся, ходил в походы, бегал в кино. И, конечно, как мы учились, что читали, какие лекции слушали, как из неопытных мальчиков и девочек вырастали, формировались взрослые, думающие, социально ориентированные люди, поколению которых предстояло в недалеком будущем во многом определить жизнь всей филологической науки, больше — всей культуры, еще больше — жизнь всей нашей страны. Именно из сплетения судеб обыкновенных живых людей и складывается настоящая история. Ведь что такое история? Как сказал кто-то из великих — тонкая ниточка над океаном забвения… Но что мы без этой ниточки? Два монаха середины XVII века не могли даже представить, какие события происходят вне их маленького мирка… Что видели — то и записали. И только это стало историей для всех последующих поколений, только это мы знаем и помним — тонкую ниточку над океаном.

И еще удивительное свойство истории — люди могут смотреть на одни и те же события и видеть их совершенно по-разному. Скажем, я читала чрезвычайно интересные воспоминания Валентина Недзвецкого, помещенные в нашей книге, горькие, даже трагичные — и удивлялась: почему же я не видела, не знала того, о чем он пишет? Я тоже жила в общежитии, но у меня остались самые радужные, светлые воспоминания — как мы с Борей Абакумовым в мой день рождения распивали дешевый портвейн, как бегали за тортом и угощали потом всех желающих. А поездка в колхоз? Тут получилось наоборот. Мои однокурсники вспоминают всякие смешные истории, для них дни в колхозе стали радостным, веселым переживанием. У меня все сложилось иначе. Нас было пять девочек и Миша Сивенко, и отправили нас не на картошку-морковку, а на тяжелую, мужскую работу — собирать вилами солому и формировать скирды. Сорок минут мы работали, через силу орудуя неподъемными вилами, — двадцать минут в полуобморочном состоянии отдыхали. Никогда не забуду ужасный крик Эллы Венгеровой: «Пы-а-а-а-дъем!» Ничего противнее, чем ее зычный голос, я в жизни не слышала (пусть простит меня Элла, с которой я дружила, которую и сейчас искренне люблю и уважаю). Еды у нас тоже не было никакой, только картошка, которую мы почему-то не догадались варить, а жарили без масла, на воде. Снимали подгоревшие корки, ели, потом подбирали и эти корки. И еще запомнились полчища тараканов, которые всю ночь шуршали, ходили по потолку и время от времени срывались прямо на наши головы. До сих пор помню чувство счастья, когда приехал с инспекцией Владимир Николаевич Турбин, ужаснулся и увез нас в Москву. Так что у каждого был свой университет, свой колхоз, свое общежитие, своя собственная жизнь. В искренности, непричесанности, разноречивости документов, собранных в нашей книге, думаю, ее сила и прелесть.

— Марина, ты, университетский преподаватель, видела на филфаке много разных курсов. Чем наш, выпуска 1958 года, отличался от других? (Хочу сразу извиниться, что называю нашего уважаемого декана по имени и на ты, но так уж сложилось между нами, однокурсниками, за пятьдесят лет знакомства.

— У нас был хороший курс, яркий, нестандартный. Огромный — самый большой за всю историю филфака, почти четыреста человек. По существу, мы поступали в тот год, когда впервые был конкурс — раньше поступали все желающие, а в 1953 году почему-то собралось по несколько человек на место, среди них огромное количество медалистов. Вот и получилось, что поступали лишь те, кому удалось набрать 25, редко 24 балла. Остальные, правда, не сдавались, предпринимали самые разные меры, чтобы тоже оказаться среди зачисленных, — и многим это удавалось. В результате курс разросся до почти неуправляемых размеров. И состоял, между прочим, почти сплошь из отличников. Мы хотели и умели учиться, были старательными, поначалу очень дисциплинированными — не пропускали занятия, старательно записывали лекции, часами сидели в библиотеках. Потом уж пообвыкли, поняли, что к чему, и начали действовать по собственному разумению.

Еще особенность нашего курса — собрались очень разные ребята. Ведь на дворе был 53-й год! Среди нас были и вчерашние солдаты, и взрослые люди, хлебнувшие горя в годы культа личности, и наивные семнадцатилетние девочки, зубрилки-отличницы. Мы ходили рядом по факультетским коридорам, сидели в одних аудиториях — и часто не видели, не знали друг друга. Я и сегодня не вспомню всех моих однокурсников; были среди них такие, с кем за все годы учебы мы не перекинулись словом. Курс сразу разбился на большие и маленькие группки, компании, кучки, где текла своя собственная жизнь и куда не допускали чужих. И все-таки, как я понимаю сейчас, сравнивая с сегодняшним студенчеством, всех нас объединял интерес к науке, живая любовь к литературе, к искусству. Курс был живой, активный, открытый всему новому, я бы сказала — шевелящийся. Не зря среди наших бывших однокурсников так много ярких, известных людей — ученых, педагогов, литераторов, журналистов. Основной научный костяк Института русского языка — наши ребята. Университет дружбы народов тоже сформировался во многом трудами наших выпускников. Они же много сделали для развития филологической науки и в России, и за рубежом. У нас, на филфаке в разные годы работали Алик Карельский, Саша Полторацкий, Боря Бугров, сейчас среди наших преподавателей Валя Недзвецкий, Толя Карпов. Хочется назвать еще много имен известных, состоявшихся в своей профессии людей…

— Но, наверное, не стоит — ведь если не обо всех, то о многих рассказано в нашей книге… Давай лучше поговорим о тебе. Я хорошо помню 17-летнюю Марину Ремнёву — тихая круглолицая беленькая девочка с двумя косичками. Ты ведь была во 2-й английской группе, одной из самых заметных и многолюдных на курсе?

— Как была тихой, наивной, по-детски незрелой, такой и оставалась все пять университетских лет. Это уже потом взрослела, активно включалась в общественную жизнь, начала серьезно заниматься наукой. И только когда сама поработала в университете, он стал для меня «альма-матерью», как говаривал мой коллега Игорь Милославский. А на курсе поначалу отставала от более зрелых, активных подруг. Очень хорошо помню, как первый раз пришла в аудиторию, села рядом с очень красивой девочкой — корона черных кос, вышитая украинская блузка. «Здравствуй, я Инна Василевская», — приветливо улыбнулась она. Так я и запомнила первое лицо своего курса — красивое, милое, приветливое. С Инной мы потом дружили, а вот в группе дружбы не получилось. Она как бы раскололась на две части. В одной — наши местные звезды, все знающие, уверенные в себе, надменные московские отличницы — Зоя Сироткина, Люда Ельцова, Лиля Маслова, примыкающий к ним Боря Абакумов. В другой — тихие испуганные девочки, приехавшие из провинции — Вера Киселева, Вера Мамонтова, с ними ужасно стеснительный Боря Бугров. Это потом стало ясно, кто чего на самом деле стоит, а поначалу мы всего боялись, тушевались…

И между ними, где-то в середине — я, девочка из города Подольска. Дружу и с теми, и с другими, особенно с ребятами — Бугровым, Абакумовым. Мои мама и папа всю жизнь проработали в школе, я тоже не представляла себе более прекрасного будущего, чем преподавание обожаемой мною русской литературы. К тому времени, кажется, от корки до корки перечитала произведения всех наших классиков. Пересказывала их содержание Боре Абакумову, который с самого начала не слишком утруждал себя учебой. Особые проблемы возникли у него с английским языком. До сих пор помню карикатуру в «Комсомолии»: «Финк ю, — сказал Абакумов, и покинул аудиторию».

Занималась я с удовольствием, мне все очень нравилось, было интересно. Но скоро стало ясно, что на факультете есть один-единственный человек, в котором воплотилось самое главное и прекрасное в жизни, — Владимир Николаевич Турбин. Конечно, он был незаурядный педагог, яркий, необычный человек. Но он требовал от нас не только знаний и усердия. Ему еще было нужно, чтобы все ученики, в первую очередь девчонки, в него влюблялись. Это, так сказать, стало основой его педагогического метода. Атмосфера обожания своего учителя царила в лермонтовском семинаре, которым руководил Турбин. Мы старались изо всех сил, учились так усердно, как никогда раньше, — чтобы он был доволен, чтобы получить от него одобрение и похвалу, кстати, он на них не скупился.

Мы всегда следили — где Турбин, с кем разговаривает. Помню, мы с Зоей Сироткиной провожали его незаметно по длинному коридору в ректорат, а потом, когда он возвращался, выскакивали из-за угла, чтобы попасться ему на дороге и лишний раз поздороваться.

Недавно, разбирая старые книги, я вытряхнула старую-престарую записку. Писала Люда Ельцова, наверное, где-то в конце первого или начале второго курса: «После библиотеки приходи на балюстраду и будем разговаривать о Нем». Библиотека тогда была очень важной частью нашей жизни, особым миром, где мы проводили долгие часы, читали, болтали, выясняли отношения, влюблялись, наконец. А что такое балюстрада возле Коммунистической аудитории — знает каждый филолог и нашего, и следующих поколений. Любимое место встреч, центр студенческой жизни. Ну, а Он — именно так, с заглавной буквы — это, разумеется, обожаемый Владимир Николаевич Турбин.

Довольно скоро я поняла, что не могу стать в нашем семинаре самой яркой звездой, не могу рассчитывать на исключительное внимание моего кумира. А я тогда была максималисткой — или все, или ничего. Не могу быть первой — значит, надо уйти. И я на втором курсе ушла в семинар другой нашей факультетской знаменитости — Николая Максимовича Шанского.

— Но ведь Шанский — лингвист. Выходит, распрощавшись с Турбиным, ты распрощалась и с литературоведением, с изучением обожаемой тобой русской литературы? Так резко повернула жизнь?

— А я всегда так поступаю. Начинаю с чистого листа. Я сделала у Шанского, и довольно удачно, курсовую работу «Фразеологизмы в „Евгении Онегине“», а потом перешла в семинар Клавдии Васильевны Горшковой, с которой и была связана вся моя дальнейшая жизнь в науке. Именно Клавдия Васильевна стала моим учителем, главным человеком в моей жизни. Под ее руководством я сделала дипломную работу — «Словообразование XI-XIV веков», — и еще много других работ потом, после окончания университета.

И все же, хоть я и стала солидным лингвистом, душа рвалась на части, я бегала тайком на лекции Турбина, с жадностью читала все его статьи и книжки. Мы продолжали общаться, он даже приезжал по моей просьбе читать лекции о Лермонтове в подольскую школу, где я преподавала после университета. А потом, когда я училась в аспирантуре, защитила диссертацию, стала преподавателем МГУ, мы и вовсе оказались равноправными коллегами… Но что-то ушло безвозвратно. Турбин стал мне неинтересен. Я поняла, что при всей своей живости и прогрессивности он холоден и равнодушен к людям, ищет в них прежде всего собственное отражение. К тому же за все эти годы он совсем не изменился, не чувствует вкуса времени, стоит на месте, бесконечно повторяя одно и то же. Его последняя книга «Пушкин. Лермонтов. Гоголь» показалась мне удручающе старомодной, сплошь состоящей из общих мест. Может быть, я не права, но так закончился «турбинский» период, один из самых счастливых и романтичных в моей жизни. Думаю, я и замуж вышла так поздно, в 36 лет, во многом из-за влюбленности в Турбина, о чем он, конечно же, даже и не подозревал.

— Неужели только из-за этого? Наверняка были и другие причины.

— У меня была очень хорошая, крепкая семья, замечательные мама и папа, обожаемая бабушка. Помню, Боря Абакумов, побывав у меня дома, заявил: «Ремнёва, я все думаю, почему ты замуж не выходишь. А теперь понял: от такой бабушки нормальный человек замуж не пойдет». И как в воду глядел… Когда я выходила замуж, уже не было в живых папы, не было бабушки. И самого Бори больше не было. Но я не жалею, что все сложилось позже, чем у других. Я многое успела за эти годы. Прочно встала на ноги, защитила диссертацию, поработала и в МГУ, и за рубежом. Мой муж — ученый-атомщик, сын закончил наш факультет, но работает в другой области. У меня есть невестка и двухлетняя внучка Машка, есть любимая собака… То есть все, что нужно нормальной женщине.

— Но эта женщина к тому же защитила две диссертации, написала кучу научных книг, стала деканом одного из самых престижных факультетов МГУ. Как складывалась твоя жизнь после окончания филфака?

— Три года я преподавала литературу в нашей подольской школе, была счастлива, что снова занимаюсь изящной словесностью, организовала прогремевший в наших краях клуб детского эстетического воспитания, даже не думала о другой судьбе. Помню, отправила Клавдии Васильевне Горшковой новогоднюю поздравительную открытку, где написала: «Историческая грамматика в школе не пригодилась». Но когда через пару лет случайно встретила Клавдию Васильевну, та невозмутимо осведомилась: «Ты когда будешь подавать документы в аспирантуру, в этом году или в следующем?» Тут я крепко задумалась и пошла-таки в аспирантуру, под крылышко Горшковой. Первое время, пока не определила свою тему, маялась, страдала, хотела все бросить и вернуться в школу. А потом не на шутку увлеклась старыми русскими грамматиками XIV-XVII веков. Диссертацию писала, конечно, у Клавдии Васильевны. Помню, папа волновался: «Марина, ты не забудь название работы, когда будешь защищаться». Диссертация и правда называлась мудрено: «Соотношение системы и нормы в использовании форм вида и времени в памятниках Северо-Восточной Руси XV века». После защиты Клавдия Васильевна сказала в своей неподражаемой манере: «Могла бы и лучше».

— А потом была докторская диссертация?

— Нет, докторская была не скоро, через двадцать с лишним лет — в 1989 году. А в промежутке много всего разного. После аспирантуры работала на кафедре русского языка МГУ, несколько лет преподавала в Югославии. Вернувшись в МГУ, по просьбе тогдашнего декана, большого моего друга Ивана Федоровича Волкова, стала его заместителем по воспитательной части. Это очень специфическая работа. Занята с утра до ночи, словно крутишься в каком-то колесе, откуда нет выхода. Кто-то из студентов заболел, у кого-то семейные неприятности, кто-то вообще исчез, а кто-то женится и просит материальной помощи… Приходила домой без сил, и сверлила мысль, что другие занимаются наукой, пишут книги, защищают диссертации, а я все глубже и глубже погружаюсь в быт. Причем чужой быт.

— И ты решила писать диссертацию.

— Да, решила. Сама, вне плана, без научного руководства. Сидела по вечерам в Ленинке, погрузившись в интереснейшие документы былых веков, и постепенно, потихонечку складывалась работа «Пути развития русского литературного языка XI-XVII веков». Никто и не подозревал, что я работаю над диссертацией. Клавдия Васильевна, когда я положила перед ней пухлую папку, глазам своим не поверила: «Это невозможно, у тебя ведь совсем не было времени». А через несколько дней позвонила: «Знаешь, это лучше, чем я думала». И дала добро на защиту. Защищаться было трудно — вылезла неожиданно, незапланированно, многие были шокированы, что не соблюдены правила. Возражали, голосовали против. На моей стороне была Горшкова, питерский профессор Владимир Викторович Колесов, другие коллеги. Словом, стала доктором наук. Кстати, диссертацию потом издали и книга вызвала большой резонанс в ученом мире.

— Довольно скоро после защиты тебя избрали деканом филологического факультета. Насколько мне известно, это были первые свободные выборы, до этого все деканы назначались свыше. К тому же, как мы уже говорили, ты стала первой в истории МГУ женщиной-деканом.

— Выборы проходили бурно, горели страсти, плелись хитроумные интриги, рушились многолетние дружеские отношения. Все кандидаты были птенцы нашего гнезда, все должны были проработать на факультете не меньше десяти лет. Трое мужчин — и я. Кстати говоря, мою кандидатуру выдвинул бывший декан, Иван Федорович Волков, который твердо решил уйти в отставку — «Хочу еще лет десять пожить нормальной спокойной жизнью». Подавляющим большинством голосов выбрали меня.

— Ты приняла руководство факультетом в начале девяностых, в самое трудное, кризисное для страны время, когда все разваливалось и все приходилось выстраивать заново.

— Да, поначалу пришлось очень тяжело. Факультет, конечно, работал, студенты учились, но как-то скучно, по инерции. Научная работа затихла. Не было денег на издание наших работ, на командировки. Связь с миром была подорвана. Впрочем, довольно быстро обнаружилось, что деньги есть — за счет преподавания русского языка иностранцам. Мы просто сумели направить эти деньги на нужды факультета. Первое, что мы сделали, — купили два компьютерных класса, поставили задачу: всех — и студентов, и преподавателей — научить работать на компьютерах. Затем создали свой издательский центр. Теперь не было проблем с изданием учебников для студентов и научных трудов наших сотрудников. Нужно наладить распространение наших книг? Открыли «Лавку филолога». Стали ездить в зарубежные командировки, сначала преподаватели, затем и студенты. Стали приглашать преподавателей-лекторов, носителей языка. А главное — оживилась научная работа на факультете. Меня очень огорчало, что в эти кризисные годы не было притока свежих научных кадров, что среди руководителей кафедр почти не осталось ученых с именем, докторов наук. Поэтому мы всячески стимулировали работу над диссертациями. Были годы, когда защищалось по 25 кандидатских и докторских диссертаций. Могу с гордостью сказать, что за прошедшие 13 лет удалось вырастить немало перспективных, серьезных ученых. Сформировалось поколение молодых сорокалетних докторов наук, зажглись на нашем научном небосводе новые звездные имена. Назову хотя бы Андрея Александровича Россиуса, Елену Аркадьевну Галинскую, Владимира Алексеевича Воропаева, Дмитрия Павловича Ивинского, Елену Николаевну Ковтун.

— А как же старики, наши учителя, те, кто составлял славу и гордость филологической науки прежних лет?

— Мы любим и бережем своих стариков: все, кто хочет и может работать, остаются на факультете, издают свои труды. Мы еще ни разу никому не предложили уйти. Продолжает работу любимец многих поколений филологов Николай Иванович Либан, работают Василий Иванович Кулешов, Петр Григорьевич Пустовойт. До конца оставались с нами недавно ушедшие из жизни Клавдия Васильевна Горшкова, Петр Саввич Кузнецов, Александра Григорьевна Широкова, Самуил Борисович Бернштейн. Бережное отношение к золотым старым кадрам — это принципиальная позиция нашего факультета, ее разделяет и поддерживает ректор МГУ Виктор Антонович Садовничий.

— Что изменилось на филфаке по сравнению с нашими временами? Можно ли наконец сказать, что студенты русского отделения овладевают хотя бы одним иностранным языком?

— На русском отделении созданы для этого все возможности, не то, что в наши годы, когда требовалось забросить язык, который учили в школе, и с чистого листа начать новый. Это был весьма неудачный эксперимент, жертвой которого пали несколько курсов, наш в том числе. Теперь его, конечно, отменили, на отделении русского языке студенты по выбору изучают два иностранных, и при определенном старании добиваются неплохих успехов. Что же касается романо-германского и славянского отделений, то там с языками все в порядке — как, кстати, было и в наши времена. Но прибавилось много новых языков — шведский, норвежский, нидерландский, датский, итальянский, португальский. На славянском отделении добавили в качестве первого языка украинский. Стараемся там преподавать основные языки как бы парами: болгарский и новогреческий, украинский и чешский — с учетом общности культур и сопредельности территорий.

Помимо традиционных отделений, добавили эллинистику и неоэллинистику, теоретическую и прикладную лингвистику, теорию и практику перевода. Три новейших платных группы — пиар, лингво-криминалистика, филологическое обеспечение информационно-издательского дела.

— Какое соотношение между бюджетными и платными группами?

— На курс обычно мы набираем примерно 190 человек плюс 70 человек по контракту, за деньги.

— Как ты считаешь, изменились ли современные студенты, сильно ли они отличаются от нас, тех, кто учился на филфаке пятьдесят лет назад?

— Мы были наивнее и романтичнее, верили в завтрашний день, не сомневались в своем прекрасном будущем. Нынешние ребята прагматичнее, я бы даже сказала, циничнее. Они уважают деньги и ничего не боятся. Многие бывали за рубежом, они весьма информированы, все и обо всем знают. Но, как и мы, влюблены в свою науку, много работают, думают, читают. Если, конечно, слово «читают» подходит для путешествий по интернету. Да, компьютер оторвал от книг даже филологов, и, к сожалению, многие нынешние студенты знают шедевры мировой литературы главным образом по коротким пересказам. Мы тоже перед экзаменами, не успевая переварить всю массу обязательной литературы, пересказывали друг другу «Клима Самгина» или «Мадам Бовари». Но стеснялись, понимали, что это стыдно, непозволительно для филологов. Нынешние не переживают. Для них это норма.

— Кто-то из великих физиков сказал: «Я бы ввел для наших студентов только один экзамен — сочинение. Всему остальному мы научим сами». Тому, что дает родная литература, научить нельзя, это входит в кровь с детства. Очень хочется надеяться, что компьютер не вытеснит из нашей жизни книги и современные студенты, как и мы, будут много читать. Хотя бы студенты-филологи.

— Несомненно, так и будет. Иначе почему из года в год не уменьшается конкурс среди тех, кто хочет поступить на филологический факультет? Наша профессия сейчас не слишком престижна, не обещает блестящей карьеры и больших денег. Многих приводит к нам семейная традиция, впитанная с молоком матери любовь к литературе, тяга к прекрасному, интерес к тайнам родного и чужого языка. Но много и филологов первого поколения. Значит, это нужно людям. Нужно сейчас, как и пятьдесят лет назад, как и всегда.

Беседу вела Татьяна Костыгова


1950–1955 гг.


1953–1958 гг.


1955–1960 гг.


© Филологический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова, 2007