электронная почта:

пароль:


Ариадна Кузнецова. «ЭКСПЕДИЦИИ: ЖИЗНЬ ПО ДРУГИМ ЗАКОНАМ»

Ариадна Кузнецова

ЭКСПЕДИЦИИ: ЖИЗНЬ ПО ДРУГИМ ЗАКОНАМ

Летом 1953 г. я впервые поехала в диалектологическую экспедицию, с большим трудом отстояв у родителей свое желание (я была их единственным и поздним ребенком).

Совершенно не помню, кто и в какой форме предложил мне участвовать в этой экспедиции; не знаю, была ли она учебной практикой или плановой работой по составлению общеславянского диалектологического атласа в Институте русского языка, для выполнения которой в экспедицию набирали студентов из МГУ. И, конечно, я не подозревала, что за первой экспедицией последует их длинная череда, да еще не только в русскоязычные деревни. Так или иначе, но деревни Курской и Орловской областей оказались прологом «другой жизни» — такой жизни, которая шла долгие годы (с некоторым перерывом на время рождения и «доведения до ума» ребенка) и все еще пока идет параллельно жизни в Москве и работе в МГУ.

Каждая экспедиция — значительный не столько по времени, сколько по своей насыщенности событиями и впечатлениями этап жизни ее участника. Регулярно (а иногда и не очень) повторяемые экспедиции, суммируясь, образуют вторую жизнь, у которой есть свои периоды роста (детство, отрочество, юность и зрелость) в обычной человеческой жизни. У многих эта периодизация ограничивается детством и отрочеством. В этом случае, как правило, в памяти остается романтика (если человек, конечно, вообще склонен к ней) звездных (или белых) ночей и костров, а иногда и песен под гитару. У других, экспедиционная жизнь которых вступила в стадию юности и зрелости, романтика звезд, костров и песен (хотя это тоже может сохраниться) сменяется романтикой научных находок. В экспедициях отражается и жизнь страны, и уровень развития научных интересов в обществе, в частности в лингвистике и фольклоре.

Подобно тому как (по словам Давида Самойлова) «у зим бывают имена», у моих экспедиций они есть тоже. Каждая экспедиция учила чему-то новому, каждая из них запомнилась чем-то, что (непонятно, какими тайными путями) проникало в сознание и там до поры до времени дремало, а потом вдруг напоминало о себе яркой вспышкой. Нет-нет да и мелькнут в памяти увиденные с колокольни (а во время самодийских экспедиций с вертолета) озера и тундра, отраженные в какой-то реке облака и перелески. Или вспомнишь, как много часов подряд едешь под проливным дождем в открытом кузове грузовика и поддерживаешь пустые бочки, которые подпрыгивают на всех ухабах дороги, ставя под сомнение прогноз Пушкина об изменении лет чрез пятьсот российских дорог. Только покачаешь головой, припомнив, как беспомощно пыталась, пользуясь далекой от совершенства анкетой (что стало понятным значительно позже), «вытрясти» из информанта какую-то форму слова, а то вдруг испытаешь радость находки нового неожиданного значения у хорошо известного тебе слова (череп — обледеневшая колея уже оттаявшей дороги; калитка — пирожок, не помню, с чем)…

В экспедиционной жизни полностью отрешаешься от повседневности с ее городскими заботами, живешь по новым законам, пока какой-то случай не напомнит тебе о жизни, оставленной где-то там, далеко… Именно такой случай из моей первой экспедиции запомнился мне особенно ярко. Это были годы, когда крестьяне в средней полосе европейской части России вырубали яблоневые сады, когда есть было нечего и колхозники находили в полях перезимовавшую в земле картошку, сушили ее, толкли и на этой «муке» делали лепешки, называя их мататы (слово, которое я нигде больше не встречала). Шла Курско-Орловская экспедиция. При переезде из одной области в другую (мы ехали стоя в кузове грузовика, наслаждаясь ветром и солнцем) дорогу перебежал заяц, выскочивший из леса. Руководитель экспедиции преподаватель Михаил Николаевич Шабалин (МихНик, как мы его звали, был сибиряком), серьезно произнес: что-то случилось, кто-то умер или умрет (признаться, больше никогда нигде подобной приметы я не слышала). В эту примету сказавший свято верил, и оказался прав, ибо не успели мы приехать на станцию, как услышали сообщение о расстреле Берии.

Кубанская экспедиция в Краснодарский и Ставропольский края грустно памятна гибелью студентки Лиды Колбиной, утонувшей в Кубани, что затмило все остальные воспоминания.

Экспедиции в южные акающие говоры сменились на северно-русские окающие экспедиции в Архангельскую и Вологодскую области, которых последовала целая вереница. К этому времени экспедиционное «детство» и «отрочество» остались позади. Записывать даже знакомые русские слова, произносимые в деревне иначе, чем в литературном языке, было, пожалуй, так же трудно, как делать первые шаги ребенку. В южных экспедициях я с удивлением наблюдала, как МихНик быстро записывал слово, отмечая особенности произношения его по сравнению с литературным, чего никто из студентов в первые моменты не замечал. Постепенно все стало на свои места — «дети» начали делать первые шаги. Сейчас я замечаю ту же растерянность впервые участвующих в экспедициях моих студентов (им особенно трудно, поскольку это не русский язык, а незнакомый им какой-либо язык уральской семьи). Многие спрашивают, можно ли точно записать слова незнакомого языка. Это трудно, но постепенно язык становится знакомым. Мне пришлось дважды пережить экспедиционное детство.

Диалектологические экспедиции происходили не только в студенческие, но и последующие за ними аспирантские годы и продолжались в первые годы преподавательской деятельности (начавшейся в 1957 г.) на кафедре общего и сравнительно-исторического языкознания. После создания В. А. Звегинцевым кафедры и отделения структурной и прикладной лингвистики (ОСиПЛ, в настоящее время — ОТиПЛ) в 1965 г. мне довелось вновь вернуться «из юности в детство». Как-то раз Владимир Андреевич пригласил к себе в кабинет Б. Ю. Городецкого, А. Е. Кибрика и меня и предложил поехать всем вместе, взяв с собой группу студентов, в какой-нибудь район с нерусским населением и апробировать методику американских дескриптивистов (я в те годы читала об этом спецкурс). Условием было незнание выбранного для работы языка. Выбор пал на лакский язык на Кавказе. Эксперимент удался. В первые моменты в такой ситуации чувствуешь себя путешественником века XVIII (в эпоху Петра I их было особенно много), записывающим (разумеется, часто с ошибками) чуждые уху звуки и слова, но постепенно начинаешь ориентироваться в них, начинаешь строить парадигмы, собирать лексику, выяснять значения слов и записывать целые фразы. Осмелев после этого опыта, начиная с 1967 г., мы разделились на три группы: А. Е. Кибрик стал ездить на Кавказ (и теперь является признанным во всем мире кавказоведом), Б. Ю. Городецкий совершил несколько экспедиций к представителям разных генеалогических групп языков, а я выбрала для исследования уральские языки (куда входят языки финно-угорские и самодийские), исследуемые мною и в настоящее время. Кстати, лет 10 назад я нашла среди своих книг подаренную мне в 1955 г. однокурсниками на защите дипломной работы по русской семантике монографию известного уралиста В. И. Лыткина «Древнепермский язык» (о существовании которого я в те годы ничего не знала) с пожеланием друзей изучить этот таинственный язык: «Кто хочет — тот добьется! — Аде в день защиты диплома. Т. Б.» (Тася Брагилевская. — А. К.). За этим посвящением следовала ехидная запись: «Будущему великому лингвисту для… коллекции. Т.». Кто-то (подписи нет) добавил цитату из Б. А. Серебренникова: «Для изучения истории языка… древнепермский язык имеет такое же значение, как старославянский…». И последняя запись: «Да здравствует лингвистика!». Напророчили, что называется! Во второй половине 1960-х гг., когда речь шла об экспедициях в районы проживания уральских народов, я уже активно занималась финно-угорскими и самодийскими языками и книгу Лыткина брала в библиотеке, забыв, что она где-то стоит (позабыта-позаброшена) у меня в шкафу.

Первые экспедиции нового (уральского) цикла состоялись со студентами ОСиПЛа в районы Крайнего Севера европейской части бывшего СССР — к коми и ненцам Большеземельской тундры. Об участниках этих двух первых экспедиций можно (увы!) сказать: «Иных уж нет, а те далече»*. Во время экспедиций узнавалось о жизни едва ли не больше чем о языке. Становилось известным то, о чем в газетах не писали, по радио не передавали. В селе Нельмин Нос жители жаловались, что после взрыва на Новой Земле у них почти совсем перевелись куропатки и рыба, исчезла морошка… На полках магазинов, когда мы жили в селе, стояли только консервные банки горошка и кабачковой икры. Во время путины (промышленного лова рыбы) на Севере действовал сухой закон, однако спирт все равно оказывался легко доступным местному населению (а если достать его было невозможно, использовался одеколон, запах которого чувствовался всюду). Последствия, как рассказывали нам, бывали страшные: как-то один из дерущихся упал в тундре с мостков, по которым надо было ходить, и его засосало так глубоко, что спасти не удалось. В 2004 г. в Нельмином Носе работала экспедиция ОТиПЛа во главе с С. Г. Татевосовым; жизнь стала здесь иной во всех отношениях: с одной стороны, продукты в магазине есть, налажены «дороги», но зато, с другой стороны, практически исчезли люди, знающие родной язык, в результате русификаторской политики государства. Произошел языковой сдвиг: молодые перешли на русский язык.

В конце 1960-х гг. удалось раздвинуть границы поездок, и в 1968 г. я со студентами впервые перенесла работу в Сибирь. Начался цикл селькупских и энецких экспедиций. Не только для студентов, но и для меня всё было экзотикой: гидропланы, вертолеты, олени с их покрытыми шерстью рогами; незаходящее заполярное солнце, перемещающееся вдоль горизонта; снег, лежащий на берегу в июле месяце. Однажды мы плыли собирать материал по энецкому языку в деревню Воронцово на «омике», который в устье Енисея чуть не затерли льды, ветром занесенные в реку до уровня самой деревни. Уже на виду деревни пароходик стремительно развернулся и поплыл назад, спасаясь от льдин (пришлось в тот год работать в другом селе, южнее Дудинки). На следующий год, когда все-таки удалось добраться до Воронцова, провели там, как шутили студенты, всё лето и даже больше (в тот год только одну неделю было солнце, и кое-кто окунался в Енисейские волны).

В 1960-1970-е гг. был собран огромный материал по селькупскому языку, частично до сих пор не разобранный окончательно и хранящийся у меня в виде карточек, хотя уже опубликовано три тома «Очерков по селькупскому языку», написаны участниками экспедиций вузовский учебник «Селькупский язык» и множество статей.

С середины 1990-х гг. начался новый этап в проведении уральских экспедиций. При двойной поддержке (со стороны декана факультета М. Н. Ремневой и Российского гуманитарного научного фонда — РГНФ) появилась студенческая практика в районы проживания финно-угорских народов на территории европейской части России. Студенческие экспедиции к лугово-восточным марийцам, коми-зырянам, бесермянам (язык которых одни лингвисты считают диалектом удмуртского, а другие — самостоятельным языком) изменились и качественно, и количественно. Если в 1950-1970-х гг. группы студентов, работающих в каком-либо конкретном селе, имели в своем составе шесть — максимум 10 человек, то в 1990-е гг. их состав вырос до 20 и более участников. Экспедиции последнего десятилетия оснащены техникой — компьютерами, принтерами, диктофонами, позволяющими делать цифровую запись звучащей речи, киноаппаратурой и т. п.

Изменились и стиль работы с носителями языка, и задачи, стоящие перед участниками экспедиций. Растет интерес к установлению типологически сходных категорий в грамматическом строе разных языков. Значительно больше, чем прежде, уделяется внимания изучению социолингвистической ситуации, поскольку повсеместно стала весьма сложной обстановка в школе, увеличилось контактное влияние русского языка на этнический язык местного населения и т. д. Пробуждение этнического самосознания приводит нередко к потребности и необходимости углубляться в фольклор и этнологию, расширяя диапазон исследования (в 2005 г. вышла, напр., «Мифология селькупов», созданная по материалам экспедиций, в написании которой я принимала активное участие). У некоторых миноритарных народов (у ханты, манси, ненцев) складывается гибридная культура — этническая (таежная или тундровая), сохранившая в значительной степени не только язык, но нередко и древние верования, и поселковая, к сожалению, практически утратившая и то, и другое.

В последнее десятилетие мне несколько раз довелось участвовать в течение одного лета в двух экспедициях: помимо студенческой — в научной, куда приглашались и отдельные студенты. Такими параллельными экспедициями были, напр., поездки к селькупам в Красноселькупский район ЯН АО и к коми-зырянам в район Усть-Илычского заповедника (печорский диалект); в Туруханский район Красноярского края и к бесермянам. Все эти экспедиции позволяют увидеть и понять то, что еще в недавнем прошлом находилось за семью печатями, а нередко и сейчас там осталось. Более или менее регулярно повторяющиеся экспедиции создают континуум особого образа жизни — «полевой» работы, которая пробуждает интерес студентов к научным исследованиям, позволяет, вернувшись в Москву, использовать «вести с полей» в научной работе. Сейчас в Институте языкознания РАН и в МГУ действует семинар, называющийся, с легкой руки Т. Б. Агранат, «Вести с полей». Углубляясь в расшифровку рукописей, вновь и вновь окунаешься в атмосферу экспедиции, испытываешь жажду научного открытия. Историк  В. Б. Кобрин подытоживал цель экспедиций словами: «По избам за рукописями», что для филологов может быть переформулировано как «по избам и чумам за словами и мифами». У многих «полевиков» (так обычно называют участников полевых исследований) «жизнь как экспедиция» охватывает всю жизнь до старости. Это параллельно идущая в жизни особая жизнь, начинающаяся с момента посадки в поезд или самолет. Мне посчастливилось иметь ее. О ней и шла речь.


* Из 12 участников двух первых уральских экспедиций (несколько человек участвовали в обеих) один (В. Терентьев) умер, четыре человека живут и работают за границей (в Германии, Италии, Австралии, Англии), остальные в Москве. Мне приятно осознавать, что почти все из них «состоялись» как лингвисты, а Е. А. Хелимский стал неоспоримым авторитетом в уралистике (работает в Германии).

1950–1955 гг.


1953–1958 гг.


1955–1960 гг.


© Филологический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова, 2007