электронная почта:

пароль:


Роза Кимягарова. «РОДНОЙ ФАКУЛЬТЕТ»

Роза Кимягарова

РОДНОЙ ФАКУЛЬТЕТ

Когда я училась в 9 классе московской школы № 142, находящейся против клуба Зуева (и не было большего счастья, чем сорваться с уроков и посмотреть какой-нибудь, всё равно какой, фильм, чудным образом избегнув строжайшего надзора директрисы, которую все патологически боялись), разнесся слух, что в МГУ на Моховой для школьников читают лекции по зарубежной литературе, — и притом бесплатно. В то время в школьной программе были «Гамлет» и «Фауст», о которых на уроках ничего не говорили. Последнее очень существенно, так как «школьная литература» была совершенно иной, чем та, о которой говорили дома или можно было прочитать в книгах. (Никогда не забуду своих тетрадей по внеклассному чтению, которые мне возвращали со множеством красных помет и, разумеется, с плохой оценкой. По глупости я записывала в них всё, что читала. Сейчас выветрилось из памяти, что вызывало возмущение учительницы, помню только, что вычеркивали Ф. М. Достоевского, но я почему-то маниакально продолжала его вписывать.) Вот почему я полетела в университет как на крыльях: очень боялась, что не возьмут! Но страхи оказались напрасными.

Нас (я была еще с одной девочкой из школы) встретил смешной (отнюдь не представительный и важный) рыжий парень, который сказал, что сейчас уже весна и скоро лето, а потому поздно начинать, но с сентября планируются лекции, а пока он нас просто запишет. Это было неожиданно, но уходить не хотелось. Нас было всего несколько человек. Игорь Мельчук (это был, конечно, он) понял наше состояние и стал нам что-то рассказывать о студенческой жизни, об университете, и встречались мы (до лета) несколько раз. Оказалось, Игорь завзятый турист, и он рассказывал о походах и даже пел студенческие песни. В одну из таких встреч (никогда не забуду!) он пересказал содержание французского кинофильма «Плата за страх» с Ивом Монтаном. Сидя на столе, отчаянно жестикулируя, он пытался передать (и это ему замечательно удавалось!) самые волнующие моменты. Когда я через какое-то время посмотрела этот фильм, впечатление было уже не то…

Итак, как-то прожив лето, я уже одна (школьная подружка передумала) побежала в назначенный срок в МГУ. Нашла Игоря. Он узнал меня и даже почему-то обрадовался. Это придало мне силы и смелости (не выгонят!), и начались наши занятия. Нас было всего несколько человек, состав менялся. Я ни с кем не подружилась и продолжала ходить одна. Дома успокоились и даже были рады моему времяпрепровождению (это было лучше, чем каждую свободную минуту проводить в зоопарке и чистить клетки белым мышкам, енотам и лисицам, чем я занималась несколько лет).

С большим энтузиазмом я прослушала лекции Димы Урнова о Шекспире, потом что-то читал Ратгауз (видимо, о «Фаусте»), это я тоже прослушала с большим интересом, но пленили меня лекции (да, это были настоящие лекции!) Володи Лакшина об А. Н. Островском. К огорчению Игоря, мой повышенный интерес к зарубежной литературе на этом иссяк, и я полностью переключилась на русскую литературу. Такого восторга мне больше не удалось испытать. Поступив в университет, я была уверена, что буду заниматься русской литературой, но вышло всё иначе. Я оказалась в семинаре Николая Максимовича Шанского*. Он был очень популярным человеком на нашем курсе. Во-первых, он был ответственным секретарем приемной комиссии нашего факультета. Это не требует комментариев (мы все его жутко боялись!). Во-вторых, со второго семестра он стал читать нам лекции по современному русскому языку, которые мне очень понравились. Он буквально «заразил» меня своим энтузиазмом и любовью к слову. Именно ему я обязана тем, что стала лингвистом и сохранила интерес и любовь к слову на всю жизнь. Интерес к истории слова (чем я занимаюсь всю жизнь) зародился именно благодаря увлеченности Николая Максимовича этой темой. На втором курсе мы занимались языком поэзии: народу была тьма (из одной нашей группы в этом семинаре было 4 человека). Я писала курсовую работу об антонимах у Е. А. Баратынского. Затем был объявлен семинар по словообразованию, и народу стало поменьше. Самые сильные и яркие воспоминания у меня остались от этого семинара. Доклады, обсуждения, споры, новые книги и идеи — всё мне нравилось. Но оказалось, что семинаров много, и, если они не совпадают по времени, можно посещать несколько. Я выбрала семинар Николая Ивановича Либана, который тогда занимался Н. Г. Чернышевским. Это было удивительно! И народ был совершенно другой. Честно сказать, меня тогда очень интересовали мои однокурсницы, которые совсем были не похожи на моих одноклассниц! Затем я узнала о С. М. Бонди и стала бегать на отдельные его лекции. Впечатление было очень сильное, но хотелось прослушать все по порядку, и я отложила это на потом. Этого «потом» не случилось… Попыталась попасть в семинар к А. Д. Синявскому, но у него было так много народу, что негде было сесть, я ушла, думая, что народ «рассосется», а вышло все иначе…

Одним из самых сильных моих впечатлений оказались поездки в диалектологические экспедиции в Архангельскую область. Оксана Герасимовна Гецова вела в нашей группе занятия по разным языковым историческим дисциплинам и постоянно приглашала всех в диалектологические экспедиции. После первого курса я не поехала: меня не пустила мама, зато потом я ездила каждый год, а на 4 курсе была даже два раза — зимой и летом. В семинаре Оксаны Герасимовны я и защищала свою дипломную работу. Впоследствии в двух выпусках «Архангельского областного словаря», который продолжает издаваться под редакцией О. Г. Гецовой, я стала автором ряда словарных статей.

На работу я попала во вновь образованный коллектив «Этимологического словаря русского языка». Николай Максимович Шанский принял меня, несмотря на то, что я защищалась по диалектологии, а не в его семинаре. Я продолжала ездить летом в экспедиции и после окончания 5 курса, работая в Этимологическом кабинете. Николай Максимович не одобрял моих поездок, но и не запрещал окончательно. Таким образом, я провела в Архангельской области за всё время почти год.

Я родилась в Москве, была потомственная москвичка и горожанка. В экспедиции впервые я столкнулась с совершенно иным миром и массой предметов, о существовании которых и не подозревала, но оказалось, что и известные предметы могли называться не так, как у нас, а совершенно по-другому. У меня никогда не было проблем с темами бесед, но очень трудно было понять, какая тема может заинтересовать информанта (так назывались милые, скромные, простые, добросердечные бабушки). Уже сейчас в одной из своих первых тетрадей (50-х гг.) я нашла: «Я бы всю ночь с москвичами просидела, нисколь не лихо (спать не хочется)».

Два момента привлекали меня в экспедициях: слова и люди (именно в таком порядке, к сожалению). Люди там совершенно необыкновенные — добрые и простодушные, искренние, душевные… Сейчас никого из них нет в живых, а я часто вспоминаю о них… Милая Ульяна Григорьевна Чуркина! Маленькая, горбатенькая, с немного напряженным взглядом. Она приезжала в Москву к Оксане Герасимовне в гости. Сколько смелости нужно было, чтобы одной из глухой деревни отправиться в такое далекое путешествие!? Я водила ее в зоопарк. Всё ее удивляло и поражало: слон (она видела четыре ноги и думала, что это четыре зверя, а когда подняла голову вверх, то даже закричала от испуга), метро (ее очень тревожило — как это под землей?), холодильник, к которому она прислонялась как к печке и т. д. Грустно то, что когда она вернулась домой и рассказывала о своей поездке, местные жители не верили ей и говорили, что после поездки в Москву Ульяна сошла с ума. У меня в гостях тоже была (но более молодая) носительница говора — Нина (она хотела, чтобы ее так звали), пожила, уехала и исчезла, хотя я приглашала ее приезжать еще. Как это было давно, но до сих пор помню, как эти люди относились к нам! Кормили, поили чаем: «Ты больно смоляной не пей (чай)!»; «Хлебните молочка!»; «Шанёжки-то Витя не поел?»

А чего стоили их имена — Каллисфения Тарасовна, Зотий Степанович (Зотик), Инея Степановна, Федора Степановна, Опросинья Ефграфовна, Евлалия (отчества не помню), бабушка Лукерья (ей тогда было под девяносто), Овдотья Григорьевна, Феркуфея Фёдоровна! Я чувствовала их неподдельный интерес к нам, заботу о нас и даже любовь. Замечательные рассказы, песни и даже загадки (нашла в тетрадях 1957 г. три загадки — две о корове и одну о прялке, — сделанные в Верхопаденьге: «Четыре стучихи, четыре гремихи, два богомола, а третий Ермола»; «На крайчике, на сарайчике две куколки сидят, обеи врозь глядят»; «Пять овечек зарод (т. е. стог сена) подъедают и пять овечек прочь отбегают»).

В экспедиции мне труднее всего было делать две вещи. Во-первых, войти в дом не стучась, а всего лишь распахнув дверь (на замок двери вообще не запирались, а «закрещивались», т. е. крест-накрест ставились две палки, что значило: никого нет дома, а иногда палка вставлялась в ручку двери — и всё). А во-вторых, еда из общей миски: давали ложку и очень добросердечно приглашали отведать какое-либо блюдо. Отказаться было невозможно.

Трудно было подобрать тему. Интересы у всех были разные, у всех свои беды, свое горе, свои болезни. Радости почему-то было мало. Именно поэтому хорошо было идти к уже знакомому человеку, зная, о чем можно поговорить, не вызвав слез, и просто попить чайку. С радостью писали всем письма, сообщая родственникам деревенские новости. Это было просто и легко, а радости и благодарности море! А я была очень довольна: хоть чем-то отплатила за доброту и сердечность этих милых людей. Сложнее было, когда тема вызывала слезы. Сердце просто разрывалось! Тяжело даже сейчас, когда вспоминаю это. О религии я никогда не говорила, тогда это была запретная тема, а сами они не говорили об этом (во всяком случае со мной). Не помню, чтобы говорили о звездах или о луне. О солнце, дожде, снеге говорили лишь постольку, поскольку они непосредственно влияли на их жизнь. Вспоминали прежнюю жизнь, молодость, большие семьи, большие дома, стада коров и лошадей, умерших родственников — всё, и хорошее, и плохое. Разумеется, сравнивали с тем, что происходило в настоящем, сравнение было не в пользу настоящего: дома ветшали, семьи уменьшались, колхозы разваливались. (Помню, что однажды кто-то из фольклористов написал об этом в «Комсомолии», газету тотчас сняли.) Потом я научилась и вести беседу, и поддерживать разговор, направляя его в нужное русло. Но вначале было трудно: не хватало элементарного понимания другой жизни, совершенно других интересов и другой психологии. Я, например, не знала, что курица кудахчет по-разному: когда садится на гнездо, когда снесет яйцо, когда зовет цыплят, а когда просто так — когда тихо, когда громко. И всё это — глаголы! Оказывается, когда курицу сажают на яйца, заранее можно определить, сколько будет курочек и петушков (это определяется по концам яйца). Я узнала это не сразу, и это не просто поразило меня, но вызвало живейший интерес. Искренний интерес к жизни этих людей моментально находил отклик в их душах!

Итак, мы записывали, записывали, записывали! Рука отсыхала, но надо было писать, и писать достаточно быстро, так как при повторении менялась фраза и то, ради чего записывали, как правило, не повторялось. А вечером нужно было расписать всё на карточки, определив значение слова. Этому меня учила Оксана Герасимовна. Специальных карточек тогда у нас не было. Просто лист бумаги перегибался и резался: карточка была большого размера. Сейчас в картотеке этих карточек почти не осталось.

Так вот, Оксана Герасимовна тогда сказала: «Роза, вы пишете сейчас первые карточки „Архангельского словаря“, потом будете рассказывать об этом». Признаться, я об этом не рассказывала, но и не забыла ни той экспедиции, ни вообще всех экспедиций в Архангельскую область, такую бедную и красивую, с такими трогательными, чистыми, гостеприимными, талантливыми бабушками. С ними мне всегда было хорошо.

Моей дипломной работой стал «Словарь говора села Верхопаденьги Ровдинского (ныне Шенкурского) района Архангельской области», причем у меня было начало алфавита, у Виктора Дерягина — вторая часть (начиная с буквы П и до конца), а Аля Зименкова (Боброва) делала фонетико-морфологическое описание этого говора.

В 1970 г. я защищала кандидатскую диссертацию по теме «Театральная терминология в русском языке» (это был последний Ученый совет на Моховой!). Рецензентом от кафедры был Никита Ильич Толстой. Он с возмущением стал выяснять у меня, как же я могла променять диалектологию на что-то другое. И мне пришлось признаться, что я отошла от Архангельского словаря после того, как материалы моей части диплома были опубликованы Дерягиным в Ученых записках Архангельского пединститута. Я была потрясена, и мне всегда было стыдно это обсуждать. Но Никита Ильич, утешая меня, поведал, что материалы его дипломной работы также увидели свет под другой фамилией. Но Никита Ильич был философ, а у меня победили чувства, и я, как показалось многим, легко отказалась от диалектологии.

* * *

Отвечая на вопрос анкеты: «Какие события, впечатления, воспоминания из студенческой жизни остались для Вас самыми яркими», мне бы хотелось отметить три момента. Во-первых, обсуждение книги Дудинцева «Не хлебом единым» в Коммунистической аудитории. Огромная аудитория была битком набита народом, стояли и сидели на ступеньках. Зал гудел, обсуждение было бурным. Казалось, что жить по-старому уже невозможно: начинается что-то новое, неведомое. Во-вторых, закрытое комсомольское собрание (в памяти не сохранилось, по какому поводу!) также в Коммунистической аудитории. Идет собрание, и вдруг в президиум приходит записка, кто-то встает и читает ее вслух: «Комсомольское собрание закрытое, а на нем присутствуют посторонние». Ведущий говорит: «Посторонних прошу покинуть аудиторию». И встает какой-то юноша и начинает спускаться вниз по лестнице: «Кто это?» — «Немец из ФРГ», — отвечает кто-то. Почти у дверей он негромко говорит: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». И третье. Разговоры с однокурсниками, в частности, с исландским студентом из моей группы Арни Бергманном, после которых в голове — сумбур: то ли от того, что он только учится говорить по-русски, то ли от чего-то еще… Жизнь показала — второе.

* * *

К новому зданию я привыкала довольно долго, мне снился наш Кабинет на Моховой с белой печкой от пола до потолка, деревья на «психодроме» и по осени множество птиц, которые быстро уничтожали ягоды с дерева, росшего под окнами и доходившего до третьего этажа (что за дерево? так и осталось загадкой!). «Излечилась» я случайно. Мне довелось проработать год на курсах для поступающих на ИСАА, готовя абитуриентов к экзамену по русскому языку. Занятия проходили на Моховой (я только поэтому согласилась поработать на этих курсах). Печка (ужас!) была закрашена снизу доверху масляной краской, а в нашем круглом зале № 2, где была кафедра и размещалась картотека Архангельского словаря, стояли какие-то стеллажи (как на складе). На том месте, где раньше висела «Комсомолия», — раздевалка. Аудитории — тихие и безжизненные, как будто мы унесли с собой из старого здания не только черные шкафы (которые до сих пор стоят в нашем кабинете), но и смех, радость, молодой энтузиазм, живую энергию задора и молодости. Всё совсем другое. Только лестница, где я однажды покатилась на высоких каблуках, но была поймана, слава Богу, осталась прежней. Да и Моховая изменилась. Безвкусные скульптуры и фонтаны испортили всё. Деревья на факультетском «психодроме» спилили, ожидая Ельцина, который так и не приехал. Зато стали видны скульптуры Герцена и Огарёва (где кто, я так и не запомнила).

Нашу читалку переделали в Музей книги — открылись потрясающей красоты паркет и очень интересная лепнина. Я очень любила и до сих пор люблю Горьковку. Студенткой я занималась в общем читальном зале с милыми зелеными лампами на столах. Их зачем-то заменили на каменные лампы с фигурами зверей и птиц. К тому времени я перебралась в аспирантский зал. Я никогда не была аспиранткой, но, как всякий сотрудник университета, была прикреплена к аспирантуре и могла сдавать кандидатские экзамены и защищать диссертацию. Сейчас нет аспирантского зала, а я переселилась в «профессорский зал» (хотя я всего лишь старший научный сотрудник). Недавний пожар в Манеже уберег библиотеку только потому, что там был сделан ремонт (первый раз на моей памяти, т. е. более чем за 40 лет!) и старые рамы были заменены стеклопакетами. Это сохранило книги. Я через несколько дней была там и видела опалённый купол церкви св. мученицы Татианы.

Нельзя не вспомнить и ту маленькую, но замечательную факультетскую библиотечку на 3 этаже с крохотным читальным залом. Юлия Алексеевна не надолго пережила свою библиотеку, за которую она так страстно боролась, но сохранить всё же не смогла. В новом здании на Воробьёвых горах есть большая библиотека на 1 этаже для всех гуманитарных факультетов. Там есть отдельно газетный читальный зал, справочный зал, где стоят словари и энциклопедии и много другой нужной справочной литературы, есть зал периодики. Но тот маленький уютный зальчик на Моховой я, как, видимо, и многие, постоянно вспоминаю. Благодаря университетской библиотеке я прочитала много редких книг, которые только подержать в руках было большим счастьем. Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона был доступен всегда, и я даже не понимала, какое это счастье — открывать его, когда захочешь. Только сейчас, получив письмо из Израиля от одной нашей выпускницы, всю жизнь проработавшей в Горьковской библиотеке и на склоне лет уехавшей из России, я узнала, что она никак не может смириться с отсутствием этой замечательной энциклопедии.

К 250-летию МГУ было торжественно открыто новое здание библиотеки.

Компьютер, которым я плохо владею, всё же изменил мою жизнь. Я выполнила несколько работ исключительно благодаря компьютеру. Раньше все силы уходили на сбор материала. Сейчас всё иначе. Я сделала «Словарь языка басен Крылова» (вышел в 2006 г.). Ранее, в 1996 г., опубликовано школьное издание с 55 крыловскими баснями и словарем к ним. Прошел все корректуры и сдан в то же издательство «Словарь комедии Грибоедова „Горе от ума“» (подготовлен совместно с Л. М. Баш, Н. С. Зацепиной, Л. А. Илюшиной).

Вся моя жизнь связана со словарями, и всю мою жизнь (после окончания МГУ) я работаю в «Этимологическом кабинете» на филологическом факультете, где готовится «Этимологический словарь русского языка». В издательстве — буква М. Еще в моем родном Кабинете, который теперь называется Лабораторией, мы с коллегами сделали Словарь иностранных слов, который несколько раз переиздавался, сдали рукопись Школьного словаря иностранных слов. Жизнь течет, шумная студенческая жизнь бурлит где-то рядом, а моя студенческая жизнь сохранилась лишь в моей памяти.

* Николай Максимович Шанский, к сожалению, скончался в 2005 г., когда готовился этот сборник.


1950–1955 гг.


1953–1958 гг.


1955–1960 гг.


© Филологический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова, 2007