электронная почта:

пароль:


Елена Брызгунова. «ВОСТРЕБОВАННОСТЬ ЛИНГВИСТА»

Елена Брызгунова

ВОСТРЕБОВАННОСТЬ ЛИНГВИСТА

Диплом филологического факультета нашему курсу вручали в юбилейном 1955 году: 200 лет со дня основания Московского университета им. И. В. Ломоносова. Сейчас все мои однокурсники перешагнули свой семидесятилетний рубеж. На последней встрече нашего курса мы почтили память своих товарищей, уже ушедших из жизни. Я и сейчас поминаю их, прежде чем начать писать…

Из интервью: «Я поступила в университет в 1949 году. Потом я заболела — один год у меня пропал. Мы поступали тогда с улицы, то есть без всяких связей абсолютно. Писали мы сочинение в старом здании, в Круглом зале. Были свободные темы. Я поступила на отделение журналистики. По убеждению. И я писала сочинение „Утро нашей Родины“. То есть татаро-монгольское иго было, война была, а сейчас — утро нашей Победы. Мне поставили „отлично“. И я помню, что перед тем как писать сочинение, я ходила на Красную площадь вдохновляться. Вот. Потом я сдавала экзамен… Зозуле… Я поступила. И меня, наверное, по сиянию глаз узнали… корреспонденты из газеты „Московский университет“. И 1 сентября вышла моя заметка „Хочу быть журналистом“».

Но постепенно я поняла, что это не мое, хотя и очень важное дело. Я пошла в учебную часть, попросила, чтобы меня перевели на русское отделение. А меня спросили: «Почему?» И я сказала, что журналист должен писать о том, что делают другие, а я хочу делать все сама. Это показалось им убедительным. И меня перевели. Тогда это были просто отделения на филфаке. А почему я еще перешла… Я познакомилась со словарем Даля. Это было такое впечатление, сильнейшее!.. Я долго читала, доклад сделала, но словарь читаю всю жизнь… И вот первые два года я писала по две курсовых работы, потому что не могла выбрать между литературоведением и лингвистикой. Наконец я поняла, что меня тянет в лингвистику. И еще именно тогда в газете «Комсомолия» появилась статья Турбина «Родине нужны языковеды». Он пламенно писал! Что вот… по улице идет девушка… прижимая к груди работу Сталина о языкознании… Я прочитала и поняла, что мне надо туда! Сейчас вспоминаю и смеюсь…

…В 1952-55 годы моим научным руководителем был Петр Саввич Кузнецов. В нашем семинаре все очень любили его, мы занимались историей русского языка, он погружал нас в мир летописей, грамот. Мне запомнилось, что в семинаре мы никогда, ничего и никого не осуждали. Для нас было главным понять: что это такое в языке, откуда, почему, когда возникло, как развивалось. Мне кажется, что я унаследовала эту черту. Я сейчас не могу даже слышать о «тоталитарном русском языке в Советском Союзе». Я не заметила этот язык, прошла мимо, как и большинство моих сверстников. Мы знали и знаем наизусть тексты Л. Толстого, Тургенева, Есенина, Маяковского, И. Бродского… Вот наш язык.

Петр Саввич… Нельзя сказать, что он как-то там что-то объяснял по-особому… Он просто создавал вокруг себя научную атмосферу. Всем было интересно. Он постепенно подводил к теме, выявлял интересы. И еще мы занимались диалектологией. О Петре Саввиче быль такая есть. Очень она хорошо его характеризует. Работала тогда на кафедре Евгения Карловна, русская немка, очень интеллигентная женщина. И вот она говорит Петру Саввичу: «Петр Саввич, уже все кончили читать спецкурс, а вы все продолжаете и продолжаете». Он отвечает ей: «Да я бы тоже закончил, да тут один студент все приходит и приходит…» И вот это Петр Саввич весь в этой были. И это вообще стиль Московского университета. Понимаете? Сидит перед вами один человек, два человека или сто человек… Внимание, уважение к человеку.

Я хочу рассказать о том, где и как были востребованы мои знания, основы которых и импульс дальнейшего развития были сформированы на филологическом факультете. Как я уже сказала, я специализировалась по лингвистике и под руководством Петра Саввича Кузнецова написала дипломную работу о развитии видов глагола в восточно-славянских языках. Читала Галицко-Волынскую летопись, Лаврентьевскую, Ипатьевскую летописи, Библию Франциска Скорины, Смоленские грамоты и др. Кроме того, был использован материал диалектологических экспедиций, в которых я участвовала.

Все это давало не только знание конкретного материала, но развивало чутье, ощущение развития русского языка. У каждого из нас был свой семинар. На факультете помнят, как профессор Н. К. Гудзий говорил, что в университете есть два университета, второй — это семинар, который каждый выбирал по своим интересам.

После дипломной работы я стала работать в области РКИ, углубилась в проблематику звучащей речи, а не в историю языка. Осенью 1955 года я пришла на кафедру русского языка для иностранцев естественных факультетов МГУ. Кафедрой заведовала тогда Екатерина Ивановна Мотина, только что защитившая кандидатскую диссертацию. Она была ярким организатором, работала с вдохновением. Понятия «неспособный студент» не было. Выучивали всех, потому что был индивидуальный подход и мастерство. Все это я осознала спустя годы, а тогда такое отношение к работе, к человеку казалось само собой разумеющимся.

В 1960 году Е. И. Мотина ушла из МГУ организовывать Университет Дружбы народов им. Патриса Лумумбы. Ее провожали словами: «Была Колумбом / ушла в Лумумбу. Зря». Через два или три года пришел ответ: «Но и в Лумумбе / была Колумбом. Да!»

Вот такая была атмосфера.

Вначале я выполняла разные поручения, например, составить для иностранцев книгу для чтения по химии и обработать терминологию с точки зрения преподавания русского языка. По видам глагола уже работали другие специалисты, и мне предложили заниматься фонетикой. Я поняла, что надо разработать типологию иностранных акцентов и способы их устранения. Это было продолжением диалектологических экспедиций, но уже на другом материале и с другими целями. Иногда я вставала в шесть часов утра и ехала на другой конец Москвы, чтобы услышать и затранскрибировать иностранный акцент, который я еще не знала. Постепенно все это дифференцировалось, классифицировалось, обобщалось. В то же время я вела практические занятия с иностранцами, ставила произношение, занималась развитием речи. В процессе работы я услышала и поняла устройство интонационной системы русского языка, связи интонации с синтаксисом, лексикой предложения. Потом годы ушли на развитие и обоснование этой системы.

В те же годы я начала вести семинар для преподавателей. На слово никто не верил, все проверялось практикой. Это были самые лучшие условия для научной и педагогической работы. Больше внимание уделялось слуховому анализу речи. В России — глубокие традиции слухового анализа, границы и возможности его широко обновляющиеся. Фонетический слух, как спортсмен, может терять свою форму и остроту, но если заложены основы, то все возвращается.

В Институте русского языка АН СССР (сейчас РАН) я прошла школу экспериментальной фонетики у Сергея Сергеевича Высотского, заведующего лабораторией. Это человек огромнейших знаний; настоящей человеческой культуры. Знаток аппаратуры в области экспериментальной фонетики и обладатель замечательного фонетического слуха, над которым постоянно работал и расширял его.

Из интервью: «Теперь… Открытость лаборатории! Вы могли с улицы прийти и сказать: „Меня вот это очень интересует!“ — „Да? Что? Давайте посмотрим!“ И так далее. Я прошла у Высотского школу инструментального анализа. И только сейчас понимаю целостность всего этого… А еще вот что… Сейчас хорошая зародилась традиция: устраивать мемориальные части на конференциях, посвященных памяти ученых. И я сделала доклад: „Деятельность Сергея Сергеевича Высотского как научная и духовная ценность“. Я тогда еще сказала: „Его деятельность инициирует сопоставление таких концептов, как конкуренция и сотрудничество“. Сейчас — конкуренция, а тогда было — сотрудничество. Вот…»

Во время работы у Высотского и далее я поняла, что филолог слаб душой перед цифрами и графиками, которые получены с помощью прибора. Эти цифры отражали правду, но это была правда частного случая. Проблема заключалась в оптимальном сочетании количественного и качественного анализа.

В 1975-1980 гг. я работала в авторском коллективе «Русской грамматики» АН СССР под руководством Натальи Юльевны Шведовой (профессор, академик). Я занималась описанием интонации и ее связями с синтаксисом и лексикой, работала рядом с очень знающими лингвистами. Каждый раздел обсуждался. Я прошла хорошую школу академической грамматики. И все это было плановой работой в пределах филологического факультета. Я уже работала на кафедре русского языка, а затем — на кафедре общего и сравнительно-исторического языкознания. Постепенно выстроились такие проблемы, как «Русский язык в аспекте универсального и специфического», «Современное состояние русского языка и речи», «Сознательное и бессознательное в речи носителей русского языка» (компоненты универсального и национального).

В начале 1990-х годов началась демократия, стала развиваться рыночная экономика, пошло переосмысление истории. Мне захотелось перечитать статью В. И. Ленина «От какого наследства мы отказываемся». Я поняла, что один раз в 50 или в 70 или в 100 лет этот вопрос обязательно будет возникать. Я пошла в университетскую библиотеку им. М. Горького в круглый зал на втором этаже, где мы все занимались в студенческие годы и где в открытом доступе было полное собрание сочинений В. И. Ленина. Молодая сотрудница библиотеки на мой запрос пренебрежительно пожала плечами и отошла. Но тут же ко мне подошла сотрудница лет пятидесяти, и уже через минуту в моих руках был второй том с нужной мне статьей. Она была написана в 1897 году, в ней шла речь о народниках. В первый период своего развития они были, как считал В. И. Ленин, прогрессивными, так как стояли за развитие капитализма в России, а во второй период своего развития они отказались от этой идеи и скатились к «застою».

В тот же вечер мне попалась в руки другая книга — томик стихов С. Надсона, который упрекал одного из своих героев за «позорное счастье застоя». Вслед за словом «застой» мне встретилось слово «гласность», которое употребил поэт В. Курочкин еще в 60-е годы XIX века. Он с иронией писал: «Повсюду наступила гласность». Для меня это было очень интересно. А с точки зрения лингвистики это проявление общей для разных языков закономерности: движение слов из пассива в актив и, наоборот, из актива в пассив.

Наступающий капитализм я не смогла освоить и во время дефолта стала искать дополнительную работу. Я думала, что иду определять качество речи в области телефонного дела, но оказалось, что я попала в лабораторию по криминалистике при Министерстве юстиции РФ. Лабораторией заведовал Александр Шлемович Каганов, кандидат технических наук, знаток литературы и поэзии, всерьез интересующийся проблемами юриспруденции и лингвистики.

Через одну-две минуты мне стали задавать интереснейшие с точки зрения лингвистики вопросы. Инженеры с хорошим техническим образованием и знанием компьютеров дали мне послушать одну магнитофонную ленту с записью мужской речи, затем поставили другую кассету и спросили: «Это один и тот же человек или разные люди?»

Я послушала несколько раз и сказала, что это разные люди. Меня попросили обосновать это. Дело в том, что это была повторная экспертиза, в которой утверждалось, что речь принадлежит одному и тому же лицу. Мне понравилось, что существует сам факт повторных экспертиз, что возможны сомнения и требуются доказательства. Я объяснила, что у одного из говорящих фокусы артикуляций гласных немного сдвинуты вперед, общая артикуляционная напряженность согласных чуть слабее, чем в общепринятом литературном произношении, примыкание гласного к согласному более плавное. Это было самое главное, хотя проявлялись и другие особенности.

По уже отработанным в этой лаборатории правилам сначала надо было проанализировать голос и речь одного, затем другого, потом — сопоставить и на этой основе сформулировать выводы.

В Москве и в России более десятка подобных лабораторий, где всегда сотрудничают лингвисты и инженеры. Почти в каждой такой лаборатории стоит автоматизированная система «Диалект», в ней сочетаются инженерные и лингвистические методы. Большие профессионалы из Москвы, Петербурга и Минска работали над этой системой. Сейчас много лингвистов хорошо владеют речевыми технологиями, в том числе системой «Диалект», которая значительно убыстряет процесс идентификации говорящего по голосу и речи и, что очень важно, обобщает методику исследования. Но я на «Диалекте» не работала. Мне стали давать такой материал, где требовался разветвленный слуховой и лингвистический анализ. Большей частью это были голоса, беседы чиновников с их сотрудниками, так называемые исходные данные нехороших дел подозреваемых и так называемые сравнительные записи (беседы со следователем, а также всякого рода интервью, публичные выступления). Необходимо было идентифицировать голос и речь говорящего в исходной (скрытой) и сравнительной записи, даже и в тех случаях, когда уже было известно, что «он» это «он». Но это надо было и доказать, обосновать с помощью лингвистического анализа. Таковы были требования «презумпции невиновности». Экспертизы были коллективными (3-4 человека), но у каждого имелись свои задачи: компьютерные, лингвистические, соблюдение юридических правил оформления.

Когда я анализировала голос и речь подозреваемых, я часто думала: «Ах, если бы на моем месте сидел Ф. И. Достоевский! Какой человеческий материал получил бы он!»

Однажды пришла экспертиза, которая считалась психолингвистической, а я думаю — просто лингвистической. Убийца утверждал, что он совершил свой поступок в состоянии аффекта. Следователь спрашивал: «Отразилось ли это состояние в речи?» Анализ речи показал: не отразилось. Напротив, речь свидетельствовала о самоконтроле и стремлении этого человека сочинить свое алиби. Потом я узнала, что состояние аффекта может длиться очень короткое время (секунды), но это уже была задача психиатрической экспертизы, более специальной. В лабораторию приезжал следователь, мы беседовали с ним, он взял с меня подписку, что я говорю правду.

Один раз мне пришлось заниматься экспертизой об оскорблении чести и достоинства. Некий адвокат обидел эксперта, использовав недостойную «языковую игру» (термин австрийского философа Л. Витгенштейна). В чем эта «игра» заключалась, я показала в своем анализе. Дело было адвокатом проиграно. Но когда «обиженный» эксперт потребовал за моральный ущерб 5 млн рублей (об этом сообщила радиостанция «Свобода»), я думаю, что именно в этот момент он и потерял честь и достоинство. И еще я поняла, что есть интереснейшая тема диссертации: «История иска об оскорблении чести и достоинства»: дуэли XIX века, разжалования офицеров, челобитные в более древние времена, высказывания нашей царицы Екатерины II и др. Это тема для лингвистов, литературоведов, историков, юристов. Каждый мог бы написать в своем аспекте. Может, кто-нибудь и напишет такую работу. А меня сейчас интересует то, что происходит сегодня: развитие аналитизма в русском языке и то, что я делала раньше, начиная с летописей и диалектов.

Если вспомнить, то к моменту окончания университета я участвовала в записи 23 диалектов для диалектологического атласа русского языка (ДАРЯ). Работали мы по программе, составленной под руководством профессора Рубена Ивановича Аванесова. Основы концепции Атласа обсуждали еще в 1944 году, на специальном совещании в Вологде, где собрались известнейшие специалисты в области диалектологии и истории языка.

Из интервью: «Да, Аванесов Рубен Иванович. Мне приходилось общаться с Аванесовым, я слушала его лекции… Общение продолжается и сейчас. Я захожу в Институт русского языка, в сектор диалектологии. Большая комната. И прямо на вас смотрит портрет Аванесова. И в какое бы место вы ни сели — он будет на вас смотреть. Вот. Кругом атласы лежат. И длинный стол. А во главе стола стоит кресло. Кресло Аванесова. И вот никто из моего поколения даже не подумает сесть в это кресло. Говорят, молодежь уже садится. Понимаете?»

Да, участвуя в фольклорных и диалектологических экспедициях, я побывала и на берегу Белого моря, в Вологодской области, на Средней Волге, на Урале (бывшие Демидовские заводы), в Тульской, Брянской, Калужской областях, была и в комплексной экспедиции, где были этнографы и антропологи. Привозили богатейший материал.

Из интервью: «И как хорошо, что экспедиции продолжаются и сейчас. Ниточка тянется».

А все эти поездки и многое другое отражается в студенческом фольклоре. Сколько я себя помню, в университете всегда был студенческий фольклор. Это то, что объединяет, сближает все факультеты. Лично мне больше всего запомнился фольклор археологов, этнографов. Этнографы представляли свои экспедиции глазами местных жителей, например, такие строки:

По деревне ходили и шарили,

Сундуки всем велели открыть,

Все повети и клети обшарили,

Все тащили, что плохо лежит.

А физики сочинили оперу об Архимеде. Так они отмечали его день рождения. И многие помнят, что на эту оперу приезжали многие известные, в том числе и зарубежные физики. Им ставили стулья, а студенты сидели везде, даже на деревьях. Потом я помню, что в 1954 году я всего два или три часа держала в руках «Евгения Стромынкина». Тогда на Стромынке в Сокольниках было знаменитое общежитие МГУ. Я даже сейчас помню ощущение этих тонких листочков. Автор неизвестен. Поэма была написана онегинской строфой. Там была «Ода кипятку»…

Как я уже говорила, после университета я стала работать в области РКИ. Мне хочется подробнее рассказать, что это такое. Преподавание русского языка как иностранного включало лингвистический аспект — надо было изучать русский язык с точки зрения иноязычных систем, надо было представить себе движение предмета и движение человека, отношения между ними, которые в разных языках происходят по-разному. В разных языках отражается система Птолемея, то есть Солнце вращается вокруг Земли — это общая языковая картина мира, а важно понять, какие глаголы используются при этом. В русском языке например, солнце встает, садится, опускается и так далее. И было много других подобных проблем с употреблением предлогов, падежей. В школе над этим не задумывались. Всегда очень большой сложностью были виды глаголов.

Был педагогический аспект (проблемный). Надо было понимать этап изучения русского языка (начальный или продвинутый), цели обучения (технический или гуманитарный вузы), требовался индивидуальный подход и так далее.

С представителями разных народов и культур легче всего оказалось для большинства из нас общение. Занимались и с немцами из ФРГ, и с немцами из ГДР, с китайскими стажерами и с американскими, с южными и северными корейцами. И все мы старались провести занятия как можно лучше.

Позднее все повторилось с аспирантами из разных стран и республик СССР. Никто нас общению не учил специально, понимание и доброжелательность по отношению к другим народам и культурам — все это в нас сидело где-то глубоко как само собой разумеющееся.

В 90-е годы я стала сопоставлять толкования понятия интернационализма в советских и современных философских словарях. Интерпретация изменилась. Раньше в определение интернационализма входили такие смысловые компоненты, как взаимоподдержка, взаимопонимание, дружба. В новых словарях на первый план вышло объединение усилий в борьбе с терроризмом.

Известно, что есть условия (они изучены и сформулированы), при которых тот или иной язык может функционировать как средство международного общения. У нас об этом писал В. Г. Костомаров. Одно из первых условий для этого заключается в том, что носители этого языка должны совершить нечто существенное для истории человечества, как, например, великие географические открытия или техническая революция в Англии. В России этим «нечто» была революция 1917 г., победа в Великой Отечественной войне и победа в Космосе. Для капиталистического мира особенно важным было последнее. К нам сразу поехали стажеры из США, из Англии и других стран. Сами иностранцы рассказывали: «Мы стали думать, что это за страна, которая запускает спутники и космонавтов?» Отсюда появилось желание познакомиться и со страной, и с ее языком.

Затем, в начале 90-х годов, в области РКИ был период упадка. Но где-то в Министерстве пришли к очень правильному, гуманному решению: обучать русскому языку всех, кто хочет, только по контракту. И вот к нам поехали евангелисты, пенсионеры, домохозяйки, бизнесмены. С ними работало большей частью уже молодое наше поколение. И опять оказалось, что молодежь сумела строить интересно занятия на религиозных текстах, оказалось, что она сумела вести дискуссии, не навязывая никаких мнений, общение было свободным.

Нашли хороший человеческий подход в занятиях с домохозяйками, пенсионерами.

Труднее было с бизнесменами. Они оплачивали контракт, получали хорошее место в студенческом общежитии, получали студенческий билет, присутствовали на одном-двух занятиях и… пропадали по своим делам. Преподаватели, особенно старшее поколение, испытывали моральные трудности, очень переживали, но постепенно обстановка менялась.

Сейчас РКИ восстановилось. К нам снова едут изучать русскую культуру, русскую историю, географию, геологию, вьетнамцы едут изучать экологию. Едет много специалистов по речевым технологиям, программистов.

Конечно, продолжается развитие лингвистики и педагогики в новых условиях.

И как всегда, проявилось основное качество русского человека — умение легко и свободно общаться с представителями самых разных народов и культур. Я поняла, что умение общаться — одна из сильных черт русского национального характера.

То, что я написала, это маленькая частица из жизни нашего курса, а также наших старших и младших коллег, с которыми мы работали. И многие как раз нашли себя в области РКИ, в одной из основных востребованностей нашего времени. Всех не перечислить. Но вспомнить хотя бы автора и преподавателя Светлану Максименко, автора, преподавателя и организатора Эллу Сосенко, редактора, автора, преподавателя Галю Соколову, авторов и преподавателей Наташу Левицкую, Леру Сдобнову и Леру Шершавицкую, Валю Тяпкину и Катю Ходорович, Беллу Анпилогову и Марину Пашковскую, Людмилу Трушину и Зину Ивлеву, Зою Горбунову, Тамару Матюхину и Галю Миловидову, Римму Этову, Нину Фомичеву, опытнейшего грамматиста Марину Лебедеву…

Многие работали в области автоматической обработки речевого сигнала. Проблематика разнообразна. В первые же годы стали заметными работы Тани Молошной. Люда Веденина — знаток европейских культур, руководитель авторского коллектива Французской энциклопедии (язык, литература, искусство). Рина Усикова — знаток балканистики и славистики, автор грамматики македонского языка. Галя Нещименко — известный специалист в области чешского языкознания. Ада Кузнецова работает на кафедре теоретической и прикладной лингвистики, автор увесистого словаря морфем русского языка. Мы хорошо помним Егора Клычкова и Мишу Правдина, авторов серьезных работ по общему и сравнительно-историческому языкознанию.

О наших литературоведах и журналистах надо говорить особо.

Многое дал нам филологический факультет. Свои воспоминания я хочу закончить глаголами несовершенного вида. Мы будем стараться работать дальше и помнить тех, кого с нами уже нет.

Печатается по: Вопросы русского языкознания. Вып. XI. Аспекты изучения звучащей речи: Сб. науч. статей к юбилею Елены Андреевны Брызгуновой. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2004.


1950–1955 гг.


1953–1958 гг.


1955–1960 гг.


© Филологический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова, 2007