Река стала 
[Zamrzá! // Z pražských zákoutí. Praha: F. Topič, 1907]
В пражском Подскалье под Вышгородом свистел и ревел страшный ветер -- точно сто демонов завывали в трубы -- ветер гнал вдоль по Влтаве густые хлопья снега, только что в эту ночь покрыл он всё пышной пеленой и хлопья перебрасывал с одного двора через забор на другой, как будто хотел сравнять, чтобы повсюду сугробы лежали на одной высоте. Но это не выходило: в одном месте сметен был догола весь снег с досок и дров, тщательно сложенных в целые баррикады, в другом -- нагородились такие горы, что из них не всякий сумел бы благополучно выбраться. Был шестой час утра, как раз перед праздником Трех Святителей, а известно, что в эту пору даже в шестом часу бывает такая темь, хоть глаз выколи, несмотря на то, что все белеет от снегу. 
   Кроме завыванья ветра неслышно никакого звука. Везде мрачно и пусто. Даже в Подскалье зимой дольше спят, хотя в другое время года в пять часов уже все на ногах. 
   Только в одном маленьком покривившемся домишке, ближе к Вытоне, в узенькой подвальной комнатке с двумя крохотными оконцами, выходившими на улицу, кто-то беспокойно начал потягиваться на старой деревянной кровати, издававшей самый жалобный скрип при малейшем движении. Часы над печкой пробурчали шесть раз, и с постели послышался хриплый удушливый кашель. Это значило, что старый Биба собирается вставать. 
   -- Ну, лежи еще, -- послышался недовольный женский голос с соседней постели, -- темь такая, хоть глаз выколи, куда тебя в такую рань нелегкая несет? 
   -- Ну, ты лежи, спи, а я встану; уступлю тебе место на постели. 
   И действительно, Биба встал и начал одеваться: оделся он очень скоро, потому что спал полуодетый. Впотьмах он нащупал свои боты и всунул в них ноги, одетые в толстые шерстяные чулки, затем он потянулся за спичками, лежавшими на столике близ окна, чиркнул о стенку и зажег маленькую керосиновую лампочку. Потом взялся за свою трубку, вычистил ее, набил табаком, закурил, надел сверх безрукавки коротенькую чуйку, покрытую какой-то клетчатой материею -- красной с черным, надвинул на брови низенькую, приплюснутую шапку с козырьком, которую обыкновенно носят все обитатели Подскалья, повязал шею старым фиолетовым шарфом и, погасив снова лампочку, выполз из подвала во двор, отворил ворота и в недоумении остановился. 
   -- Бр, бр!.. -- вздрогнул он, вдруг охваченный резким пронизывающим ветром. -- Сегодня уже порядочно-таки мороз пощипывает. Дай-то Бог! Господи, ударь морозцем хорошенько -- пускай река станет! 
   Это обращение к помощи Божией выражало самое задушевное желание Бибы: он не мог дождаться, когда наконец река станет. 
   Праздник Трех Святителей был на носу, а Влтава видно и думать не хотела, что пора наконец замерзать. Обитатели Подскалья тоскливо посматривали на Влтаву, и не раз с их уст срывалось проклятье. А река все по-прежнему весело и быстро бежала. 
   Биба повернул налево и, пройдя последний забор, стал осторожно пробираться через снег вправо, ниже, к самой реке. 
   Ветер свистел с такой силой, как будто хотел оглушить бедного Бибу, но у того был хороший слух, и он отлично расслышал все, что ему было нужно. 
   -- Замерзает! -- буркнул он радостно и остановился. Повернув голову немного на сторону, он стал внимательно прислушиваться. Да, он не ошибся, река замерзает! Биба сделал еще несколько шагов и теперь совершенно ясно стал различать тот особенный "хруст" реки, как будто бы там где-то, на ее поверхности, плывут звонкие стеклянные осколки; время от времени они ударяются друг об друга и издают знакомый ему странный звук. Чу! опять хруст. -- Нет сомнения, это уже идет "сало" и хорошим, густым слоем. Ура! Лед теперь будет скоро, значит, и колоть придется и набивать ледники -- словом, работа будет, а с ней и деньги. 
   Биба прислушивается еще минуты две и досадует, что это до сих пор не светает. Ему хочется поскорее увидать, как идет сало и замерзла ли вода у берегов. Да что и говорить! Река должна скоро стать! При таком-то сильном ветре! А тут еще снег так и валит, воды немного, чего же лучше! Биба пожалел, что у него глаза не кошачьи, так бы он и проник сквозь эту тьму и посмотрел на то, чего с таким нетерпением ожидал. Но он таки дождется, Он увидит желанную картину, как только немного посветлеет. Ему уже и теперь представляются плавающие льдинки и комья снегу, пропитанные водой; большие и маленькие, они то тихо плывут по реке, то вдруг ударяются друг об друга, соединяясь в один ком, который продолжает вертеться вокруг своей оси, захватывая все больше и больше соседние льдинки, так что наконец образуется большая льдина, плавно несущаяся вниз по реке. Вот эта льдина подошла почти к берегу, ударилась о небольшой выступ, на минуту остановилась и опять двинулась, но уже тихо, беспомощно; напрасно она старается выбраться на середину, силы ее оставили. Она постепенно идет все медленнее и медленнее, пока наконец совершенно не останавливается у берега: она примерзла. 
   Всю эту картину Биба видит ясно, несмотря на царящею темь. Он мечтает только о том, чтобы таких льдин примерзало к берегу побольше, через всю реку, вдоль и поперек -- будет, что колоть. Все Подскалье этим живет и только и ожидает этой минуты. Что это за зима! На дворе грязь непролазная и в полушубке жарко! И что за праздники были в этом году, т. е. в прошлом! Никакого заработка! Даже рыбы не на что было купить! И Биба с сердцем крякнул, вспомнив, что в прошлом году на Рождество ел простую сухую селедку вместо жирного карпа. А теперь, скоро уже масленица -- когда же придут деньги? Теперь уже скоро. 
   Бибу ожидало еще одно приятное дело. Теперь он пойдет в город и разнесет всюду радостную весть по всем пивоварам; за такое известие ему везде охотно дадут кружечку пива. 
   Он еще с минуту подождал, потом повернул назад, с трудом выбрался на улицу и поплелся домой. Старуха его уже поднялась, в комнатке горела лампочка и под плитой трещал веселый огонь; она варила кофей -- чудный напиток, цвет которого здесь, однако, напоминал собой скорее фиолетовую краску художника, занимавшегося окраской кухонь передних, чем цвет благородного напитка востока. 
   -- Жена! -- радостно закричал Биба. -- Наша взяла! Замерзает! 
   -- Давай Бог! давай Бог! -- сказала та и вся просияла, но вдруг опять насупилась и прибавила: -- только, чтобы опять не обмануться. 
   -- Нет, зачем, теперь уж дудки, дело верное! -- уверял муж, вытряхивая пепел из трубки. 
   Теперь он проглотил наскоро кружку кофею и заправился двух-копеечною булкой, набил снова трубку и отправился в Прагу. Рассветало. Первая остановка была у Фава. Хозяин как раз встал сегодня рано и что-то объяснял своему управляющему. В эту-то минуту и появился в дверях Биба. Он вынул изо рта трубку, приподнял картуз и учтиво произнес: 
   -- Доброе утро! 
   -- Доброе утро, доброе утро! Что новенького? 
   -- О, хорошая новость. -- Замерзает! Сало так-то дружно пошло и если только такой же острый ветер продержится, да к ночи еще поокрепнет, так к утру река уже наверное станет. 
   -- А, черт возьми, это хорошо! -- заметил весело хозяин. -- Да и то сказать, давно пора. Еще немного, и нам пожалуй пришлось бы набивать погреба хоть сахаром вместо льда, и тут же кивнул управляющему. -- Налей-ка ему кружечку за новость! 
   Хозяин пошел на завод, а Биба сидел уже за кружкой бледного пива. 
   -- Хорошее пиво, что и говорить, -- кивал Биба в сторону управляющего, -- а еще лучше, если бы его да с горячими сосисками... 
   Управляющий подмигнул ему, и минуту спустя Биба наслаждался сосисками. Отправился он и дальше. 
   Вторая остановка была у Мыслика. Там он сообщил ту же новость, и хозяин за новость приказал дать ему даже кружку черного. Биба большой охотник до "черного". Конечно, спасибо и за то, каким угостили у Фава, оно даровое, но что же делать, даже против воли делаешь сравнения: мысликовское пиво гораздо получше фавского. Он немножко пожеманничал, конечно, так, для виду, когда ему хотели налить вторую кружку, но, увидав ее перед собой, поскорей взялся за ручку, чтобы не отняли. Черное пиво как-то всегда развязывает язык Бибы. Так и сегодня, когда поднялся он от Мыслика, то нельзя было в нем не заметить необычного одушевления. Теперь он на весь свет смотрел особенно приятно. Повернул он к Корнелию на Широкую улицу, дорогой его воображение от черного пива разыгралось, и он невольно несколько преувеличил радостное событие. 
   -- Хозяин, здравствуй. Вот, черт возьми, будет лед -- так лед! Влтава едва уже течет, это уж не вода, а просто кисель, в нем теперь любое бревно так колом и становится. Воды совсем почти нет, со всех сторон так и напирает да что? Завтра примемся уже и лед колоть, и если только Господь даст... 
   Если после Нового года не наступают морозы, то даже самый серьезный пивовар охотно верит всякому благоприятному известию, касающемуся перемены погоды, и в словах Бибы никто не заподозрил преувеличения, и наш счастливый вестник не успел оглянуться, как кружка пенистого пива опять была перед ним. 
   Отсюда опять в путь -- уже к Штангеру, от того к Шенфпоку. Язык у него уже порядочно заплетался, когда наконец очутился он у Примаса. Здесь за свое известие получил он остатки обеда, после чего направился потихоньку в обратный путь. Говорю "потихоньку ", потому что ему уж невмоготу было торопиться. У него было еще несколько счастливых станций у Бахора на Житной улице, у Лейбы на Броницкой, наконец, у Садлера в самом почти конце Карловой площади, и он потерял уже и счет кружкам черного и белого, худого и хорошего пива!! Биба у Садлера пробыл подольше, ведь уже он почти что дома! Спешить некуда -- до Подскалья всего несколько шагов, спешной работы нет никакой. Колоть лед придется только завтра. 
* * * 
   Биба сидел в трактире и все довольно уже спутанно объяснял всем присутствующим, как замерзает река. Он говорил очень медленно, словно язык не совсем его слушался, а когда приходилось браться за кружку, то пальцы с трудом уже сгибались. Чем ближе дело шло к ночи, тем невнятнее он бормотал слова. Казалось, не река стала, а у Бибы язык стал во рту. 
   Вдруг ему пришла новая фантазия -- посмотреть на реку, что-то там делается. С трудом поднялся со скамьи и поплелся по Вацлавской улице вниз к реке. 
   Мороз порядочно щипал, и если бы руки Бибы не были ему нужны для поддержания равновесия, то он охотно бы их засунул в карманы полушубка. 
   Не скоро добрался он до реки. Едва-едва он нашел один из тех узеньких переулочков, которые тянутся между заборами к реке. 
   Вокруг царил глубокий мрак, но еще больший мрак царил в его голове. 
   Да, это правда -- лед становился все прочнее и прочнее, и к утру Влтава наверное станет, и ледоколы, и хозяева-пивовары запразднуют... Хорошо бы соснуть. Ба! Да никак он уже дома. Вот и кровать -- прилягу! 
   Действительно к утру Влтава стала. В полночь полицейский обход около одного забора поднял спящего человека, который радостно стал говорить что-то о сале, черном и белом пиве и просил дать ему отдохнуть еще. 
* * * 
   -- Уж этот мне старый бесстыдник -- жаловалась на другой день старуха Бибы соседке. -- Вот эдак срамит меня каждый год, как только река замерзает. И пошел по заводам! Просто беда! Долго ли до греха!.. 
 Источник текста: журнал "Русский Вестник", 1893, No 9, с. 171-175.
Спиритист 
[Spiritista // Z pražských zákoutí. Praha: F. Topič, 1907]
   Пусть хоть десять человек будут утверждать: "Нет общения с загробным миром11! Пятьдесят человек пускай кричат: "Нет четвертаго измерения11. Тысяча человек могут мне доказывать: "спиритизм--это обман"!!! И я все-таки встану и скажу: Существует общение с духами! Есть четвертое измерение. Спиритизм дает нам возможность проникнуть в величайшия тайны загробной жизни!!! 
   Вопрос, можем ли мы иметь общение с душами умер-ших--разрешен! Я теперь твердо убежден, что духи суще-ствуют и что с ними можно иметь общение! 
   Мороз подирает меня по коже, зубы стучат, кровь стынет в жилах--и все-таки я должен сознаться, что видел духа. Хотя собственно я лично и не видал его, но я был там, сидел и слышал, что его видели. И слушал я господина Шестипана. История эта произошла так: дет тридцать тому назад, а может быть и сорок--меня тогда еще не было на свете и потому я не могу точно определить время, когда именно познакомился господин Шестипан с господином Дираном. Господин Шестипан служил по почтовому ведомству, а Цираа на железной дороге. Господин Шестипан был старый холостяк, а господин Циран вдовец. Оба жили на одной и той же улице. Оба около тридцати лет ходили в один и тот же трактир на Новом месте. Только господин Шестипан ходил туда дольше. Господин Циран ходил до конца своей жизни, а господин Шестипан продолжает туда ходить и по сегодня, так как он еще здравствует. Сидели они всегда у одного столика, читали одну и ту же газету, говорили об одном и том же, т. е. о своей службе, ужинали вместе, выпивали одинаковое число кружек пива и возвращались в одно и то же время домой. Может быть, и во всем остальном у них было такое же трогательное единодушие: ложились спать и вставали в один и тот же час-- пожалуй, и сны видели одинаковые--кто их знает! 
   Но раз как-то они дали друг другу страшное обещание! 
   Однажды вечером в один из ненастных сентябрьских дней пришли они в свой трактир, оба разстроенные. В этот день они были на похоронах одного чиновника почтоваго ве-домства, и это обстоятельство испортило их настроение. Долго сидели они задумавшись около своих кружек и даже не до- трогивались до них, каждый из них покуривал из пенковой трубки и задумчиво посматривал на одно и то же место на столе: на хрустальную спичечницу. Наконец Шестипан очнулся от тяжелой думы и пробурчал: 
   -- Вот так и нас когда-нибудь... 
   Минута, общаго молчания, после чего Циран заметил: да, и до нас дойдет очередь. 
   Опять молчание. Потом ИГестипан прибавил: знаете что? поверьте мне, я не хотел бы вас пережить... 
   Циран усиленно закурил и нервно заметил: а ведь вы сказали правду. Вы меня переживете... Шестипан посмотрел на своего соседа как-то безсознательно, вынул трубку из рта, вытер свислые усы и начал говорит тихим, точно за-гробным, голосом: 
   -- Господин Циран, мы живем дружно. Как только подумаешь, что, положим, вам придется раньше меня--чего, конечно, не дай Боже--то у меня просто нехорошо становится... НNo ведь собственно никто ничего не знает!... Обещайте же мне, что если бы действительно так случилось, что вам пришлось бы раньше меня мир покинуть--то вы не забудете меня и при-дете ко мне сюда. Я, право, не знаю, как мне тогда будет и жить без вас, кого искать посидеть вместе, потолковать... Голос Шестипана при этих словах дрогнул. Точно в горле он наткнулся на какое препятствие. 
   Циран несколько минут смотрел на стол задумчиво, потом поднял глаза и посмотрел испытующим взором на Шестипана, потом откашлялся и торжественно заявил: 
   -- Если и вы мне обещаете исполнить это, то я с своей стороны согласен. Кто раньше умрет, тот и будет наве- щать другаго. Будь это я или вы--все равно... 
   В этот вечер они мало говорили. Оба вычистили трубочки гораздо раньше обыкновеннаго, оба выпили кружкой меньше, оба встали на целый час раньше и молча направились домой. Риа мосту Шестипан остановился, взял Цирана за рукав и сказал, указывая на реку: 
   -- А ведь какой темный, нехороший вид имеет река ночью! Теперь я не влез бы туда ни за какия блага! 
   -- А я и днем не полез бы! прибавил Циран, и оба пошли себе дальше. Когда они пришли к дому, где жил Циран, остановились, пожали друг другу руку, Циран всунул в дверь большущий ключ и медленно повернул. Дверь отворилась в темный, узкий и низенький проход, Циран сде-лал шаг вперед. Но прежде чем вошел, еще раз повер-нулся к Шsстипану, протянул левую руку, как будто бы держал в ней между указательным пальцем и большим что-то, и проговорил упавшим голосом: 
   Р.В. 1893. IX. 
   -- Послушайте, Шестипан. если бы все-таки меня постигла эта участь раньше, то возьмите на свое попечение моего Чинчи. Право, я не знаю, на кого его оставить. 
   Чинчи был желтенький песик Цирана, он был нераз-лучный его спутник с той минуты, когда жена Цирана покинула свет. Чинчи был тоже в годах, но всюду сопровождал своего хозяина. 
   Шестипан посмотрел на Чинчи, который зимой спал в ногах у хозяина, и прибавил: 
   -- Это само собой разумеется. Ведь я никому бы не дове-рил, кроме вас, моего щегла. 
* * * 
   Странные случаи бывают на свете и еще более странныя мысли вдруг приходят человеку в голову. Почему именно сегодня наши друзья завели такой разговор? Да потому, что это был последний день, в который они могли разговаривать. Если бы они отложили до завтра, то ни до чего не договорились бы. На следующий день утром, едва Шестипан уселся на свое место, как в канцелярию явился посол, который сообщил неожиданную, просто ошеломляющую, новость: господина Цирана хватил паралич. Он уже не пришел в себя и час тому назад кончил земное странствие. 
   Шестипан привскочил на стуле и долго потом сидел, точно помешанный. Глаза вытаращил на несчастнаго посла и горько зарыдал, но не вслух, а про себя,--и вдруг уколол его страшный укор совести: зачем я начал вчера разговор о смерти! Ведь это я ее накликал Цирану! 
   После этого Шестипан несколько дней ходил точно по-мешанный. Нигде он не находил покоя, не ел, не пил и даже в свой излюбленный трактир не заглядывал целую неделю. Он шатался безцельно по Праге, исходил ее вдоль и попsрsг и все-таки нигде не нашел спокойствия; единственным утешением его был только Чинчи, который служил ему самым драгоценным воспоминанием о добром товарище. 
   Только неделю спустя он решился пойти в трактир, где сидел в последний раз с Цираном. Несмело вошел в двери, боязливо осмотрелся кругом и не сразу взглянул в тот угол, где так долго сидел, пнл, ел и разговаривал с товарищем. У столика никого не было, никто не занял места, которое в силу укоренившейся привычки принадле- 
   жало Шsстипану и Цирану. Он оглянулся, бежит ли за ним Чинчи, и пошел к своему столу. 
   Все знали Шsстипана и горе, которое его постигло, и смо-трели на него с сожалением и искренним участием. 
   Шестипан похудел, усы у него еще более свисли, чем прежде, и взор его, полный грусти, остановился на том месте, где прежде сиживал Циран. Шестипан ни на кого не обра-щал внимания и даже никому не ответил на приветствие и, подойдя к своему столу, снял шляпу и наклонился к стулу, на котором обыкновенно сидел Циран. Там никого не было, но это должно быть только казалось всем нам присут-ствующим, а на самом деле там наверное кто-то сидел, потому что Шестипан сделал движение губами и едва слышно прошептал: 
   -- Добрый вечер, Циран! 
   Получил ли он ответ--неизвестно, но только лицо Ше- стипана прояснилось. Потом он снял свое пальто, подал его кельнеру и, указывая на вешалку близ окна, сказал: 
   --- Повесьте вон там, возле пальто Цирана. 
   Шестипан не спеша уселся, вынул кисет с табаком, засунул руку в карман за трубкой и, набивая ее, проговорил опять. обращаясь к пустому стулу: 
   -- Сегодня на дворе опять непогода, точь в точь, как неделю тому назад, когда мы с вами были здесь в последний раз. 
   И странная вещь, я не слыхал, чтобы со стула кто отве-тил, но Шестипан сейчас же продолжал: 
   -- Ах, Чинчи? Об Чинчи не безпокойтесь... Ему хорошо, теперь он ест и пьет отлично. А первые три дня он вел еебя несносно, скучал. Все время выл и даже от дверей не отходил, как будто хотел от меня сбежать. Теперь успо-коился . 
   После этого Шестипан закурил свою трубочку и, вы-пуская первый клуб дыма, внимательно посматривал на пле-теный стул, как будто прислушивался к чьим-то словам. И раза два или три кивнул головой и прибавил: 
   -- Да, да! Да! Конечно! 
   Шестипан имел обыкновение выкуривать половину трубки до ужина. Это была старая привычка, которой он и сегодня не изменил. Покуривал он не торопясь, все кивал головой по направлению стула, то в знак согласия, то отрицательно и раз даже слегка улыбнулся. После этой улыбки он наклонился к стулу, вынул трубку, погладил усы и сказал совершенно покойно -- мы все это слышали: 
   -- Вот видите, я ужасно боялся одиночества и потому не был здесь целую неделю. Ну, а раз я могу с вами по-прежнему говорить, то, конечно, мне веселей. 
   И немного спустя прибавил: 
   -- Что вы сегодня ужинали? 
   Стул не двинулся, но Шестипан понял его, взглянул на карточку с кушаньями, которую кельнер предупредительно- развернул на столе, и из уст его послышалось: 
   -- Кнедлики? Ну, пусть кнедлики! И я тоже себе закажу0. Отлично. 
   Наконец он докурил, вынул трубочку изо рта, поставил ее осторожно возле себя и кивнул кельнеру. 
   Через минуту стояла перед, ним миска с кнедликом- поднявшийся пар из-под крышки приятно раздражал его- аппетит. 
   Шестипан спокойно принялся за еду. Разрезал кнедлик и с удовольствием принялся за кусок говядины, приготовленной особым способом. 
   -- Да, вы правы, сказал он, обращаясь к стулу, сделано 
   хорошо! Давно уже мы не ели ничего такого 
   Шестипан пил пиво не спеша, пока не кончил своей порции--три кружки. И как будто бы его кто удерживал, на-чал отговариваться: 
   -- 51 должен идти домой, пора. И вы ведь пойдете? 
   Он встал, заплатил за ужин, потихоньку оделся, на-двинул шапку на голову, засунул трубочку за пазуху и,, приставив свой стул к столу, немного отодвинулся, как- будто бы он кому-то уступал место. 
   И когда невидимый гость встал и пошел вперед, он отодвинул второй стул и пошел к дверям. Теперь он здоровался со всеми, ишвал вправо п влево и поглядывал, идет ли за ним Чинчи. Он подошел к дверям, открыл их, выпустил Чинчи, подержал еще немного ручку двери, как будто бы ждал, чтобы кто-нибудь вышел, в только потом уже пошел в двери. 
   Медленно двигался он вперед, и когда наконец прошел половину моста, остановился, как и неделю тому назад, и сказал: 
   Посмотрите на реку, какая ночью она страшная. Меня просто дрожь берет, когда подумаю, что вдруг мне пришлось бы очутиться в реке и ночью. 
   И затем точно ему кто отвечал, он заметил: 
   -- Да, вы правы, и днем туда попасть не хорошо. 
   И потом опять пошел вперед и, чем ближе подходил к бывшей квартире Цирана, тем легче себя он чувствовал. Наконец подал незримому товарищу руку, пожелал доброй ночи и прибавил: 
   -- Ну, так до завтра. 
   После этих слов он повернул к своей квартире. 
* * * 
   Вскоре после похорон Цирана, предложили Шестипану подать в отставку. Сослуживцы говорили, что у него все путается в голове, и потому он не может более исполнять обоих обязанностей. А я так думаю, что просто кто-нибудь хотел попасть на его место. Это бывает на службе, что схотыо спускают старых чиновников для новых кандидатов. 
   Итак, Шестипан в отставке; он совершенно поседел, свислые усы под носом совсем пожелтели, но он все-таки ходит в свой любимый трактир, каждый вечер садится у своего столика все на том же месте и ежедневно ведет беседу с незримым Цираном. 
   Вот и не верьте после этого, что общение с загробным миром возможно! 
----------------------------------------------------- 
   Источник текста: журнал "Русский Вестник", 1893, No 9, с. 175-181.